Аддиктивный синдром

Кап. Кап. Кап. Звук разносился во тьме от стены к стене, сводя меня с ума уже который час. Этот непрекращающийся звук на фоне абсолютной тишины, заглушавший даже громкие удары сердца. Не могу двигаться. Не могу говорить. Не могу видеть. Глаза чем-то накрыты, а тонкую кожу губ стягивает и рвет плотный скотч. Запястья, как и лодыжки привязаны к чему-то деревянному, скорее всего, к стулу или чему-то наподобие твердого кресла. Минута. Вторая. Третья… Час. Второй. Третий… Я подсчитывал в уме время. Получалось хуже, чем в подвале Клауса, ведь я не мог ни на чем сосредоточиться. Глазам не за что ухватиться, поэтому разум заполняли шальные мысли, отвлекая от единственного, что я мог делать — считать чертовое время. В горле сухо. В голове мутно. Шея болит в месте, где впивались иглы. Я пытался находится в сознании, но, кажется, несколько раз все же отключался. Первое, что я помню из вереницы воспоминаний, это машина. Мне уже тогда завязали глаза и руки. По ощущениям и, как я немного позже убедился, меня везли в багажнике. На фоне я слышал три или четыре голоса из салона, разговаривающихся на итальянском все время. Машина останавливалась. Кто-то несколько раз проверял меня. Спрашивал на ломанном английском живой ли я и не хочу ли пить. Я не хотел от этих людей ничего, кроме свободы, но для того, чтобы выжить, нужно хотя бы удовлетворять базовые потребности. Поэтому я жадно пил каждый раз, когда мне предлагали, пускай и не видел того, что мне совали. Кажется, в воде все же было что-то подмешано, потому что я спал практически всю дорогу. Временами я слышал, как открывался багажник и даже сквозь темную ткань на глазах я мог рассмотреть силуэт, который быстро исчезал, убедившись, что я не сбежал… Так мы ехали долго. Чертовски долго. Когда мы делали остановки я пытался открыть чертов багажник. На третьей остановки я осознал, что ничего не получится, и просто пытался вслушаться в разговоры итальянцев. Естественно, это никак мне не помогало, зато я улавливал некоторые понятные слова, такие как: Керн, Каттерфельд, Мюнхен, Цюрих, Милан, Эйзенманн… Мы дважды останавливались в безлюдных местах — огромных лесах, парках или посреди безграничных полей. Меня вытаскивали из машины, стаскивали повязку для глаз и вели в сторону деревьев или кустов. Разрешали справить нужду, а после заставляли съесть какие-то безвкусные батончики. Со мной всегда был один и тот же загорелый мужчина с татуировкой черепа на выбритой голове. Лучано — так назвал его Нарциссо в той лачуге. Он же обратно завязывал мне руки и надевал повязку. Именно он коммуницировал со мной по поводу туалета, еды и воды. Куда делся Нарциссо, я не знал, но мужчины точно не было в машине со мной и Лучано. Когда не спал, я не мог не думать об одном — о Клаусе. Как он там? Его плечо в порядке? Подлатали ли его? Ничего ли серьезного не задели? Выполнил ли Корренте обещанное после того, как я… Я подавлял мысли о худшем. Клаус жив. Последнее, что я хорошо запомнил перед тем, как мне что-то вкололи, так это то, как Корренте велел Клаусу передать Каттерфельду послание. Клаус остался жив. Нет, он точно жив. Он просто не мог умереть. Не мог оставить меня. Только не сейчас. И мне тоже нужно выжить любой ценой. Замылю им глаза и попытаюсь сбежать, а если не получится — просто буду ждать Клауса. Я уверен, что он придет за мной. Как только встанет с кровати после ранения, тут же бросится на мои поиски. Это ведь Клаус. Он уже через несколько дней будет стоять у итальянцев на пороге! Корренте пожалеет, что забрал меня. Да, он еще как пожалеет… Тем временем мы ехали. К вечеру следующего дня мы добрались к пункту назначения. На улице было темно, поэтому за повязкой я не мог разглядеть даже очертаний. Обострившийся слух смог уловить надрывающиеся крики чаек и шелест морских волн. Морской бриз повеял в лицо, освежил после целого дня, проведенного в затхлом багажнике… Пришло осознание, что я уже слишком далеко от дома. Ублюдки привезли меня к себе домой. В Италию! Не так я представлял свою первую поездку за границу. Без Клауса, да еще и связанным в багажнике… Не успел я хорошенько поразмыслить, в каком городе очутился, как все та же знакомая игла впилась в мою шею, заставляя уснуть. Проснулся я уже привязанный к стулу, начав отсчет времени с начала заключения. И если бы не мысли о Клаусе, паника и раздражающие капающие звуки, я бы смог точно сказать, сколько прошло времени, как я последний раз видел кого-то из врагов. Однако я просто не мог сосредоточиться. Ни на чем. А вместе с раздражением поднимался еще и страх. Ведь я не представлял, что Сильвано Корренте нужно от меня. «Мы вернем его тебе, когда наиграемся. Передай своему хозяину привет. Семья Корренте вступает в игру.» Что, черт возьми, значит вернет? Наиграется? Во что он хочет со мной сыграть? Зачем отпускать пленника, ради которого пересек границы чужой территории, тем самым вступив в посторонний конфликт?.. Ничего не понимаю. Почему Нарциссо отпустил меня тогда в рехабе? Почему явился спустя три месяца, заявив о себе во всеуслышание?.. Чем дальше я размышлял, тем большим количеством вопросов задавался, а вместе с ними росло ожидание будущей встречи. Что нужно Нарциссо? Откуда он знал мою маму? Почему похитил меня? Для чего запер? Какого черта я связан? Корренте хоть представляет, что сделает Клаус?! Большая ли комната вокруг меня? По запаху сырости и общей влажности могу судить, что точно нахожусь не в гостевой комнате. Скорее всего, я под землей. Иронично, что мне уже второй раз запирают в гребаных подвалах!.. И все же Клаус приготовил для меня новый матрас, плед и даже возможность искупаться, а эти итальянцы… Предполагаю, что в пятизвездочном отеле меня не поселят. Матрас? Душ? Будет хорошо, если кормить будут. Может, я все же смогу договориться с Нарциссо? Зря я пырнул его. Если бы знал, что он притащит меня аж в Италию, бил бы не в живот, а сразу в сердце. Хах, кажется, я в полном дерьме. Шаг. Шаг. Шаг. Я поднял затекшую шею и повернул голову в сторону звуков. Капающие звуки сменились приближающими шагами. И с одной стороны я был рад, что не сойду с ума в темноте от одиночества и тишины, а с другой… Сердце пропустило удар, стоило скрипнуть двери. Кто-то закрыл их обратно. Еще шаг. Еще. И еще. Остановился. Я ощущал этого человека буквально перед собой. Не видел его из-за повязки, однако он точно стоял так близко, что можно было бы дотянуться рукой. А после движение к мою сторону и резка боль. Содрали скотч. Губы пекло, будто кто-то прижал их к сковородке. Я прикусил щеку, чтобы не застонать. — Говоришь на английском? — спросил Нарциссо на том же языке, из-за чего я не сразу узнал его. — Мои люди не знают немецкий. Хах, да большинство и английского не знают, ну, кроме Лучано и Софрелли. Уличные головорезы, что с них взять. Завязку потянули вверх, и я прикрыл глаза, когда яркая лампочка озарила помещение. По глазам словно резали заточенными клинками. Последний раз я что-то видел это кусты то ли в Швейцарии, то ли уже в Италии!.. — Умею, — резко ответил я. Кто же знал, что практика английского с Барбарой и Рарой пригодится в таком случае. — Что ж, это облегчит нашу задачу. Немного привыкнув к свету, я прищурился, осматривая комнату. Двери находились прямо напротив меня. По обе стороны от них уже знакомый мне Лучано и новенький Софрелли. По виду он был младше Лучано лет на пять. Отличительной чертой была татуированная надпись под правым глазом, которую я пока что не мог рассмотреть. Перед глазами немного туманно, словно мое зрение это холодное стекло, резко перемещенное в тепло. Я опустил взгляд на руки. Не ошибся: я и правда был привязан к стулу. Мои запястья обвивали пластиковые стяжки для проводов, прикрепленные к подлокотникам. Подозреваю, что то же касается и лодыжек. Они буквально лишили меня всякой возможности двигаться!.. Успокойся, Отто. Ты нужен был им живым. Тебя обещали вернуть Клаусу. Никому не будет выгодна твоя смерть. Дыши и думай. Оставайся трезвым. — Зачем вы похитили меня? — спросил я, поднимая взгляд на Нарциссо. Наконец, я смог сфокусироваться на нем. Мужчина был одет в обычную серую майку и темные джинсы, чем совершенно отличался от двоих громил позади него. Я остановил взгляд на место, где ударил его, и тот тихо рассмеялся, словно прочел мои мысли. Нарциссо приподнял футболку показывая идеально чистый бинт. — У тебя хороший удар. Кто бы знал, что ты такой боевой! — мужчина поправил одежду и провел пятерней по волосам, смотря на меня исподлобья. — А ты держишься стойко. Ни разу не заорал, пока везли тебя. Ни разу не истерил. Прямо удивительно послушный мальчик как для того, кого похитили. Смысл кричать и истерить? Если бы это могло помочь делу, я бы сорвал горло, однако какой смысл? Они постоянно останавливались в слишком шумных или же наоборот чересчур глухих местах. Вопи я сколько угодно, меня бы не услышали. А закатывать истерики? Мне же проще договориться с ними, если они увидят, что я сотрудничаю. Не доставляю им хлопот. Смотри, Корренте, я хорошо себя веду. — Меня не первый раз похищают, — хмыкнул я, пытаясь запудрить им глаза: я не боюсь. — Вот как, — протянул Нарциссо, сложив руки перед собой. — И кто же тебя похитил в прошлый раз? — Мой парень. Помните Клауса Эйзенманна? Ох, вы точно должны его знать, раз полезли ко мне по непонятным причинам, — я склонил голову набок и попытался также кровожадно улыбнуться, как и Клаус. — Так вот, Клаус сдерет вам кожу живьем, если вы сейчас же не отпустите меня и не вернете домой. Или мы можем договориться и все мирно забудут об этом случае. Никто не хочет еще одной войны, не так ли? Брови мужчины слетели вверх. Громкий смех разнесся по комнате. Даже его шавки не смогли сдержать усмешки. — А ты требовательный, как на наркомана. Мне казалось, все наркоманы немного… не от мира сего, что ли? — Я завязал. — Неужели? Нарциссо медленно начал обходить меня по окружности, словно убеждаясь в том, что я надежно привязан. — Да, и поэтому сейчас трезво мыслю, поэтому скажите: зачем вы меня похитили? — вторил я вопросу, на который он так и не ответил. Наконец, Корренте остановился за несколько шагов передо мной, наблюдая, как я тщетно пытаюсь как-то подвинуть руки, чтобы не было так больно. — Мне нужна информация, — ответил тот легко и просто, пока его взгляд исследовал красные натертые полосы, оставшиеся на моей коже из-за стяжек. — О том, как идут дела в Мюнхене. Как там поживает Каттерфельд. О твоем парне. О Кернах и Вагнерах. Об Эвансе. О союзе Тобиаса с Альваро. Я хочу знать все, и я знаю, что ты знаешь. Эйзенманн подпустил тебя к себе слишком близко. Как удобно однако! В этот раз смешок издал я. Корренте жаждал от меня того, что я не мог рассказать. Наивно было считать, что я сумею договориться. Все же в этот раз я и правда… — И вы думаете, что я вам расскажу? — Я отпущу тебя и не причиню вред, если твои сведения совпадут с тем, что моим людям удалось узнать. Отпустит? Вот, что значили его слова? Наиграется, узнает все, что нужно, и вернет обратно? Верилось с трудом. Корренте буквально вторгся на вражескую территорию, чтобы похитить меня! Черта с два он отпустит меня так просто! — Однажды я был предателем, еще раз я не стану. В этот раз я выбрал правильную сторону и никто не заставит меня встать на иную, даже страх перед смертью. Я не желаю вновь становится предателем. Пускай меня режут, пытают, но я останусь верным Клаусу и Каттерфельду. Пускай убьют, но я не подвергну их опасности. Только не снова. — Тогда нас ждет иной разговор, — довольно промычал Корренте себе под нос, будто только такого ответа и ожидал. — Прошу, можете пытать меня сколько угодно. Человеку, который уже пытался оборвать свою жизнь собственными руками, не страшна смерть, — оскалился я, припоминая все те моменты, когда был так близок к концу, но смерть ускользала от меня. Раньше я жалел, что не не получалось уйти, однако сейчас — ни разу. Судьба подарила мне Клауса — лучшее, что со мной когда-либо случалось. Безжизненные глаза Корренте внимательно осмотрели мое лицо, убеждаясь в правдивости моих слов. Мужчина приказ что-то Лучано на итальянском, и тот скрылся за дверьми. Правда, ненадолго. Когда Лучано вернулся, Нарциссо преградил мне поле зрения, встав прямо передо мной. Его загорелая рука на несколько тонов темнее моей прошлась от моего предплечья к изгибу локтя. Длинные пальцы очертили мою вену. — Пытки есть нескольких видов. Сдирание ногтей, утопление, ожоги, порезы или переломы, но я хорошо знаю, какие именно пытки подойдут для тебя. Если каждый день давать тебе небольшую дозу наркотиков, за несколько недель ты снова подсядешь и уже тогда сам расскажешь мне все, лишь бы получить новую дозу. Тебя можно посадить на короткий поводок. Лучано оказался сбоку. Софрелли встал позади. Нарциссо немного отошел, позволяя своим ребятам работать. Лучано повертел небольшой пакетик с таблетками перед моими глазами, пока Софрелли зафиксировал мою голову. Одна его рук легла на лоб, а вторая на подбородок, заставляя открыть рот. Наркотики. — У тебя есть выбор, Отто. Сотрудничай или мы вернем Эйзенманну не его мальчика, а наркомана. В любом случае, ты расскажешь нам все. Это был амфетамин. Я был уверен. Они знали обо мне все и от этого знания становилось еще хуже. Вот она таблетка. Прямо передо мной. Однако в отличие от того раза, как я нашел методон в ванной, ко мне пришла не жажда веществ, а страх. Я боялся, что вновь ощущу знакомый химический привкус. Что вновь почувствую наслаждение, с которым отчаянно пытался бороться уже почти полгода! Боялся, что разочарую Клауса… Но я не мог вновь стать предателем. — Молчишь, princepessa? Хорошо, значит да будет так. Лучано положил таблетку мне на язык и влил в широко открытый рот воду. Софрелли закрыл мой нос, а его напарник — рот, чтобы у меня ничего не оставалось, как проглотить. И я… я сделал это. Я проглотил. Наркотик скоро окажется в моей крови и я… Мое сердце сможет продержаться какое-то время, а после… Что ж, пожалуй, это цена за молчание. Цена за верность. — Вы пожалеете, дон Корренте, — произнес я, сплевывая остатки воды. — Когда Клаус узнает, вам конец. — Пока что твоя немецкая овчарка только и могла, что лаять в нашу сторону, но не кусаться, — тихо рассмеялся Нарциссо. — Думаешь, Каттерфельд позволит своему ручному психу враждовать с нами? Каттерфельд сейчас слаб и разобраться с внутренней враждой не может не то, что внешней. Эйзенманн ведь верен ему, не так ли? Если Каттерфельд прикажет не влезать в дела с итальянцами, Эйзенманн послушает его? Я прикусил губу. До крови. — Как думаешь, princepessa: Клаус Эйзенманн выберет любовь к тебе или верность к человеку, с которым он оставался более двадцати лет? Нарциссо внезапно подошел ближе и вцепился пальцами в мой подбородок, заставляя смотреть на себя. Его палец прошелся по ране на губе, вытирая кровь. — Но не волнуйся, я верну тебя ему, когда узнаю все, что нужно. Вопрос только в том: в каком состоянии. Это может быть единственный раз, когда ты принял. Сделаем это нашим маленьким секретом… Или же я верну наркомана. Решать тебе. Я открыт к сотрудничеству. — Катись к черту, ублюдок!.. — прошипел я, сплюнув кровь ему на футболку. Лучано и Софрелли напряглись по обе стороны от своего хозяина. Атмосфера резко накалилась. — Ничего, я еще научу тебя покорности. Ты будешь хорошим мальчиком. Таким, каким и обещала Анке. Что?.. Корренте знал маму уже тогда, когда я родился? Но ведь… ведь вся та ситуация с Теодором Керном произошла до моего рождения!.. Я ничего не понимаю… Ничего не… — Вижу, уже начало действовать. Тебе хорошо, да? — ухмыльнулся тот, вцепившись в волосы и оттягивая их так больно, словно сдирал скальп. — Это ведь то, что тебе так не хватало все время? — Н-нет!.. — Да, наш маленький наркоман. Лови кайф и дальше, а я зайду завтра. Софрелли, сегодня с ним ты, и развяжите парня уже кто-нибудь. Что вы его так связали? Боитесь его после того, как он пырнул меня? Oh mio Dio! Нарциссо покинул заточение вместе с Лучано. Я наблюдал, как Софрелли разрезает ножом завязки, освобождая меня. Итальянский головорез встал под дверью, уставишись в телефон, словно меня и не было, а я… Я засунул два пальца в рот и попытался избавиться от таблетки. Софрелли лишь усмехнулся моим неудачным попыткам и сел на высокую ступеньку перед выходом. Не получалось. Таблетка была во мне и, о Господи, я уже начинал чувствовать ее действие, хотя и знал, что это игры разума. Паранойя. Наркотик не мог подействовать так скоро. Минут пять, десять, но не мгновенно… Я не прекращал попыток, пока не ощутил надвигающийся кайф. Телом начали разноситься приятные, согревающие волны. Сердце билось быстрее, а конечности мелко подрагивали в жажде действий. Мысли неожиданно стали ясными, а мир вокруг ярким. Нет, ослепляющим. Хотелось бегать, прыгать, говорить без умолк. Хотелось сорвать чертову одежду и танцевать. Делать хоть что-либо! Не в силах сидеть я начал ходить по комнате. Шагать, пытаясь отвлечься на счет шагов. Осматривать помещение. Четыре голых стены без окон. Ни единственного возможного шанса сбежать. Сирой итальянский подвал и я, впервые за долгое время попробовавший амфетамин… Чувства бурлили. Мне одновременно хотелось к Клаусу, домой, чтобы он обнял меня и утешил, а с другой стороны я представлял, что он скажет, явись я к нему в таком состоянии. А еще Корренте! Я ненавижу его! Какого черта ублюдку надо от всех нас?! Почему Нарциссо не сиделось у себя в Италии и он решил вторгнуться в наши дела?! Какого черта он не похитил кого-то более сведущего в делах Каттерфельда?! Я ни разу не верил, что я здесь только из-за информации!.. Черт! Я обнял себя и присел в углу, пытаясь не думать о том, почему от стен так несет затхлостью и не первой свежестью. Единственный эффект фена, который я ненавидел, пожалуй, больше всего — эмоциональность. Заострившиеся до грани чувства, от которых не скрыться. Иногда наркотики помогали забыться, а иногда заставляли переживать опыт снова и снова из-за возбужденного разума. Я, как пороховая бочка, которая могла взорваться в любой момент, ведь искры так и летали возле нее. Успокоиться не было ни единственной возможности. А завтра все повторится. Завтра в меня снова запихнут чертовую таблетку, и я… «Прошу, Клаус, спаси меня скорее!» — не переставал я мысленно молиться человеку, который меня не слышал. Уж лучше бы меня пытали. Уж лучше резали и насиловали, но не… Я не хочу превращаться в того слабого Отто, который ради дозы был готов пойти на все… Сколько прошло времени до того, как я уснул, сказать было сложно. На смену Софрелли пришел Лучано. Мужчина бросил в угол ведро вместо туалета, а также тряпку вместо пледа. Никакой еды. Ни капли воды. Ничего. Я не пытался спорить и умолять, ведь понимал: бесполезно… Смирившись с участью, я лег на единственном участку пола, казавшемся ровным и без камней. Холодная земля, не иначе. Подложил тряпку под себя, надеясь, не заработать какую-то пневмонию от лежание на холодном. Положив голову на руку, я пытался очистить мысли и успокоить сердце. Вот только если с первым получалось, второе… Я находил ситуацию крайне ироничной. Клаус, пытавшийся наказать меня методом полного избавления от наркотиков, и Нарциссо, для которого наркотики были способом пыток. В первый раз меня лишили свободы, желая, чтобы я слез с иглы, во второй раз — заставят вновь подсесть. Я ничего не собирался говорить и идти на сотрудничество, если это значит вновь предать. Я лишь пытался не терять надежды, что Клаус спасет меня до того, как… До того, как наркотики остановят мое сердце. До того, как я раз и навсегда закрою глаза. Вот она какая, как оказалось, цена за верность.

***

— Неужели вся твоя борьба с наркотиками не настолько важна, как какая-то информация? На следующее утро Нарциссо стоял в подвале, вновь окруженный теми же двумя громилами. К счастью, в этот раз меня покормили. Дали буханку хлеба не первой свежести и двухлитровую бутылку с водой — последнюю, как предупредили, на весь день. — Я говорил вам, мистер Корренте, что не стану предателем, — ответил я, жадно запивая хлеб водой. Пытался забить желудок хоть чем-то. Со вчерашнего дня во рту не было ни кусочка. Никогда не думал, что буду так скучать по ресторанной еде Клауса в его подвале. — Да и я вам нужен не только из-за информации, не так ли? — Почему так считаешь? — удивился мужчина, внимательно наблюдая, как я поглощаю последние крошки. — Вы бы не рисковали, ввязываясь в дела немцев и пересекая их территорию ради человека, который, может, и не знает всего. Откуда вам знать, рассказал ли мне Клаус то, чего вы так желаете? В каком смысле я блефовал. Те немногие знания, который я сумел разузнать благодаря дням, проведенным за документами в подвальном кабинете Клауса, мужчина дополнял собственными наблюдениями. За все то недолгое время, пока мы были вместе, Клаус сумел показать мне полную картину происходящего. Каттерфельды. Мартинесы. Джером Эванс. Все было взаимосвязано и лишь итальянцы никаких не вязались в картину. Да, они могли стать союзниками. Клаус, как и Рейнхольд, рассматривал потенциальный союз, благодаря которому мы бы смогли дать последний бой Тобиасу и свергнуть его, однако после выходки Корренте я мог с уверенностью заявить: союзу не бывать. Не только потому, что похитили меня. Люди Корренте без разрешение пересекли границу, а также убили людей Рейнхольда. Такое не прощают без веских причин. Сомневаюсь, что такие у Нарциссо есть. Значит, Отто Керн нужен итальянцам не только ради информации, которую легко могли раздобыть их информаторы. Дело в чем-то ином, и тут подкрадывался главный вопрос: чем я мог быть полезен? Фактически я никто. Если бы Корренте копнул поглубже, узнал бы что я и наследником-то никогда не был. У меня нет ни власти, ни состояния. У меня есть лишь Клаусу и небольшое наследство Викинга, к которому я решил не прикасаться до черного дня… Для чего тогда я нужен Корренте?.. У меня оставалось лишь одно предположение. Дело в Анке Бернтольд. — Дело в маме? — задал я вопрос, осмелев достаточно от амфетамина, бурлящем в моей крови со вчерашнего дня. Наркотик подбивал на рискованные действия, и я не мог сопротивляться ему. Не мог заткнуть себя и не подвергать опасности. Ни сейчас, запертый в подвале врагами, которые легко могли перейти от метода с наркотиками и голоданием к пыткам и чему похуже. Ни тогда, когда высказал все Стефану, потеряв своего первого и единственного на тот момент друга. Ни сейчас. Никогда не мог. Нарциссо умолк. На его щеках, еще не бритых с утра, проступили желваки. Я попал в точку. — Лучано, неси наркоту. Я вздрогнул от упоминание наркотика. Вчера вечером мне дали достаточную дозу и я не подозревал, что новую впихнут в меня уже утром. Слишком мало времени прошло. Слишком большая нагрузка для сердца. А может, вчера был не вече, а сейчас не утро? В этом месте невозможно было ухватиться за нить времени. — Давайте договоримся, Нарциссо. Вам ведь нужно что-то от меня, не так ли? Я готов обговорить свое участие в ваших делах, на которые пойду добровольно, если вы не заставите меня говорить о делах Каттерфельдов. Стоило Лучано покинуть подвал, как ко мне подошел Софрелли. Амбал потянул меня на себя, заставляя оторваться от грязной земли. Они знали, что я буду сопротивляться, поэтому пытались усадить вновь на стул. Я пытался вырваться, однако какие шансы я имел? Никаких. И все же не терял надежды, что смогу договориться. Мне нельзя еще одну дозу. Сердце не продержится до того, как Клаус найдет меня! — Нарциссо! — пытался я достучаться до главы семьи Корренте. — Давайте договоримся! Прошу!.. Софрелли бросил меня на стул. Мне удалось ударить его ногой по бедру. Мои попытки спастись не остались без ответа. Я не успел и привстать, как тяжелый удар припечатал меня к стулу намертво. Бил не Софрелли. Это был Нарциссо. И он не пожалел удар, от которой у меня вышибло весь дух. Его рука впилась в мою шею. Нарциссо заставил смотреть на себя, пока по моей губе стекала кровь. Кажется, я прикусил губу. Голова гудела от удара. Сфокусироваться на мужчине было нереально, однако он заставлял меня смотреть. Лицезреть его кровожадную улыбку, не обещающую ничего хорошего. Договориться? Этот человек не желал мира. Дон Корренте никогда бы не поддался на уговоры такого, как я. — Никогда, слышишь, сын Бернтольд, никогда не зови меня Нарциссо, — прошипел он мне в лицо, сильнее сжимая шею. — В-вы ведь сами представились мне так… — прошептал я, ощущая надвигающееся удушье. — Для тебя я дон Корренте, понял? Не произноси это имя при мне, потому что в следующий раз ты, на самом деле, узнаешь, на что способна моя семья. Воздух поступил в мои легкие, как только он отступил. Я закашлялся, пытаясь прийти в себя, чем воспользовался Софрелли. Я вновь оказался привязанным к стулу. Вернувшийся Лучано открыл мой рот и закинул туда сразу две таблетки. Бутылка с водой оказалась у меня перед лицом. Софрелли потянул назад за мои волосы, пока его напарник вливал воду в мой рот, чтобы я не смог выплюнуть наркотик. Я проглотил. Снова. — Заберите воду. Пускай посидит пару дней без еды, — приказал Корренте. Веселость, с которой он пришел в подвал, исчезла. — Лучано выключи свет и запри его до утра. Пускай подумает о своем положении в одиночестве. Единственная мигающая лампочка погасла. Дверь со скрипом захлопнулась, оставляя меня одного. К счастью, Софрелли развязал меня перед уходом. Поднявшись, я утер кофтой лицо и завалился в своем углу, свернувшись, как ребенок. Хотелось вопить от безысходности. Хотелось избавить желудок от амфетамина, и я попытался, но, как и вчера, ничего не получилось. Наркотик во мне. Я в темноте. В одиночестве. И никто в целом мире, кроме Клауса, не знал, что одиночество ломает меня больше, чем физическая боль. Вот только Клауса рядом нет. Я один в логове врагов и без понятия, что делать дальше.