Аддиктивный синдром

На второе утром в доме Клауса Эйзенманна я снова сбежал из постели пораньше. Стоило распахнуть глаза, и меня накрыли воспоминания о вчерашней ночи. О всем, что я творил и говорил, словно был под хорошей дозой наркотиков, не отдавая себе отчет в произошедшем. И вот на утро я, наконец, отдал себе этот чертовый отчет. Меня накрыла лавина из стыда. Поджав хвост, я позорно сбежал из поля битвы, пока мужчина мирно сопел мне над ухом. На часах шесть двадцать. Совершенно не помню, как уснул. Казалось, я дождался Клауса из ванной, но его возвращение, хоть убейте, не мог вспомнить. Кажется, как бы сильно я не возмущался, что не хочу спать, меня сморило наше взаимодействие. Наше… Черт, об этом было стыдно даже вспоминать! Однако я не мог отрицать, что с нетерпением жду продолжения. Я отогнал похабные мысли, поправил пижаму и тихонько прикрыл двери спальни. Спустился вниз, по дороге поглаживая Лили за ушком, и решил сделать кофе. В этот раз я нашел цикорий и свободную чашку без усилий, как и с первой попытки сумел раздобыть кипяток из кофемашины. Не забыл покормить собак, которые только и ждали, когда кто-то из нас проснется. Мирно пил кофе, смотря на то, как за окном восходит солнце. В отличие от вчерашней непогоды, день обещал быть безоблачным. Облака рассеялись, и на душе как-то потеплело с первыми лучами. Последними теплыми, ведь совсем скоро в права вступит зима. Клаус все не просыпался, а Лили становилась все активнее. Не долго думаю, я поднялся и заявил псам, что сейчас пойдем на прогулку. Лили обрадовалась и уже через минуту стояла у двери с поводком в зубах. Асмодей же неспеша побрел к выходу. Вчера Клаус не надевал на него поводок. В отличие от Лили, Асмодей слушается команд и не убежит, куда глаза видят, за первой же белкой. На первом этаже недалеко от кухни располагался еще один санузел. Здесь же было и огромное джакузи, которое, как объяснил Клаус, он редко когда использовал. Я забежал внутрь, нашел небольшую тумбочку, где Клаус хранил вещи по уходу для собак, и достал небольшие ботиночки для лап без которых Клаус не выпускал демонят на прогулки. Внезапно в голове пронеслась мысль, что вчера я так и не сумел осмотреть весь дом, но решил отложить экскурсию на потом. Вернувшись, я долго сомневался идти ли наверх, чтобы одеться потеплее, но мотающаяся вокруг меня Лили, решила дилемму за меня. Я надел теплую курточку, новые ботинки, в которых вчера ушел з магазина, и присел к псам. Асмодей не сопротивлялся. Мирно поднял сначала передние лапы, чтобы я натянул ботиночки, а после и задние. С Лили получилось не сразу. Я буквально умолял ее стоять ровно, уговаривал, однако на мои команды и просьбы она не велась. Зато ей хватило всего одного строго лая то Асмодея, чтобы притихнуть и позволить мне обуть ее. Моему удивлению не было предела. Кажется, мы и правда нашли с Асмодеем общий язык. Итак, я вывел их на прогулку. Вчера Клаус забыл закрыть двери, поэтому мы беспрепятственно покинули дом, как только я закрепил поводок на Лили. Поводок был длинным, метров пятнадцать или двадцать. Юркая собака мгновенно убежала от меня на приличную дистанцию по знакомой тропе, пока Асмодей неспешно шел рядом, ни на шаг не отходя. Казалось, что это не я вывел его на прогулку, а он меня! Мы сделали круг по лесной тропе. Воздух был свежим, а по земле полз густой туман. Солнечное утро. Даже птички заливисто пели, пока я наслаждался прогулкой. К счастью, никаких лесных жителей мы не встретили, и Лили добралась домой без приключений. Перед входом в особняк, я снял грязные ботиночки с псов и запустил негодников внутрь. Я заметил Клауса сразу, как только вошел. Из прихожей первым, что мог увидеть вошедший, была кухня. Мужчина в одних лишь пижамных штанах заваривал кофе, просматривая что-то в телефоне. Я замер у входа, будучи врасплох обескураженный всплывшими воспоминаниями о вчерашней ночи. — Утречка, — мотнул головой он, откладывая телефон на барную поверхность. — Выгулял сорванцов? — Ты не злишься, что я вышел сам? — осторожно спросил я, прощупывая почву. — А почему я должен злиться, малыш? Я говорил не покидать дом в одиночку, а с тобой был Асмодей. Я уверен в нем, пока ты не уходишь далеко. «Что-то ты притих, малыш. Подрастерял всю свою уверенность?» «Блядь, малыш!..» Я нервно сглотнул. Это его «малыш» доведет меня до инфаркта! Не честно говорить его в таком тоне, будучи наполовину голым! — Хорошо… — неуверенно протянул я и потянул за рукав пуховика. — А вот на что я действительно могу разозлить так это на то, что ты вышел на улицу в одной пижаме. Или тебе напомнить, что у кого-то был жар вчера? — Из-за ломки, — возразил я, повесив курточку на вешалку. Ступив на задник ботинок, я один за вторым снял обувь и зашагал к Клаусу. — Я редко болею. — Не нужно быть столь беспечным, крольчонок. Через два часа нам нужно быть у Зальцмана, а он голову мне открутит, если ты вдобавок словишь простуду. — Ну ворчи с самого утра. Кто и открутит кому голову, так это ты ему. — Вот как, — усмехнулся мужчина, не отрицая мои слова. Я медленно подошел и сел по другую сторону от барной стойки на стул. Клаус склонил голову на бок и удивительно уставился на меня. Я напряженно сидел, не зная, куда деть свой взгляд, потому что он то и дело соскальзывал в одно место — на его чертов пресс. Я уставился перед собой, вдыхая через раз, пока разум отчаянно кричал не пялиться куда попало. Клаус громко поставил чашку с кофе передо мной, и я невольно вздрогнул. Он обошел стойку и положил руку мне на колено. Резко провел ладонью до самого бедра и я инстинктивно сомкнул колени. — Притих, малыш? То есть вчера ты весь такой из себя «трахни меня», а сейчас на попятную? Черт, он знал, знал, как на меня действует это ласкательное слова, которое я ненавидел от остальных, но обожал слышать из его уст! — Ты говорил, что тебе нравится моя инициативность, строптивость, поэтому я подумал, что было бы не плохо немного… — попытался я объяснить свое вчерашнее поведение. — Пошалить? — Нет! Точнее да, но… Он резко схватил меня и поднял, усадив на стол. Мое сердце от испуга и неожиданности колотило, как бешенное, а глаза то и дело бегали между его лицом, оказавшимся прямо у моего, и татуировкой цепей, на его крепких плечах. — Отто, ты зацепил меня тем, что иногда вел себя совершенно не так, как другие ублюдки в нашем круге. Да, ты заинтересовал тем, что был смел и не боялся ни меня, ни моего общества. Я и не заметил, как мой взгляд начал постоянно цепляться за тебя… Клаус развел мои ноги, и я невольно обхватил ими его, чтобы не свалиться на пол, так как сидел на самом краю. Он одобрительно хмыкнул, запустил руки под пижамную рубашку и провел вдоль поясницы, очерчивая большим пальцем каждый выступ. — Я хочу сказать, что плевать, будешь ты инициативным или пассивным, смелым или слабым. Я помешался на тебе, поэтому даже сейчас мне безумно нравится, как ты пытаешься скрыть пристыженный взгляд, а не смело смотришь на меня. Понимаешь о чем я, крольчонок? Понимаю. Мне не нужно вести себя как-то определенно, чтобы еще больше понравится ему. Хотя вчера я не строил из себя другого человека. Во мне что-то раскрылось, и я вошел в новые двери, которые на утро наглухо захлопнулись. Поэтому сейчас было тяжело вспоминать о вчерашней ночи без стыда, ведь мне было стыдно не за то, что мы делали, а за самого себя. Но общую суть я уловил, Клаус. Уже который день подряд, утром и ночью, он не переставал уверять меня, что я нравлюсь ему и наши отношения не скоротечная забава. Мне требовались эти слова, а Клауса не утомляло их повторять, ведь он и сам понимал: убедить меня тяжело. В особенности меня, ведь я долго время и подумать не мог, что он действительно смог присмотреться к такому, как я. Смог заметить, ведь для остальных я был не более, чем серой массой. Я согласно кивнул. — А теперь поцелуй меня или я обижусь. Ты второй день подряд лишаешь меня возможности понаблюдать за тобой спящим и получить утренний поцелуй. И я поцеловал его, как тот требовал, ведь и сам хотел, чтобы этот стыд прошел, как можно быстрее, и все вернулось в прежнюю колею. Когда так легко и просто с ним. Второе идеальное утро в доме Клауса Эйзенманна. Моем новом доме. Клаус приказал мне сбегать в душ и поискать, что одеть в его гардеробе, потому что купленную одежду доставят только к вечеру, пока он сбегает на пробежку. Оказывается, у него есть целое расписание, которое своим появление я немножко подпортил. Каждое утро мужчина начинает с выгула псов, после чего идет на пробежку, а после работы он в обязательном порядке уделяет время силовым упражнениям в домашнем спортзале. Как признался Клаус, он даже питается правильно, но ему захотелось немножко побаловать меня последние дни. Не удивительно, что у него столь развитое тело. Он следит за собой, как за телом, так и за гардеробом. И даже за домом. Я не заметил этого сразу, но в особняке чисто. Он как-то упоминал, что раз в неделю приходит домработница, чтобы навести порядок, но не думаю, что она занимается чем-то сверх сложным, потому что Клаус ненавидит беспорядок. Стоит только взглянуть на идеально рассортированные в гардеробной вещи! А я вот человек беспорядка. Я редко убирался в собственной комнате, только, когда хотел чем-то занять руки и разум. Ну это Клаус скоро узнает. Думаю, мы будем не раз ссориться из-за моей неряшливости и привычек. Я усмехнулся собственным мыслям, проводил Клауса на пробежку, пуская слюнки на его бесподобный вид в спортивных шортах для бега, и потопал в ванную. Выдраил себя от макушки до пяток, едва ли не сверкая от чистоты, и даже нашел фен в одном из шкафчиков, просушив голову. Мне хотелось сделать что-то неординарной с прической, поэтому я впервые со времен школы сделал пробор набок. Хотелось подровнять концы, но ножниц не нашел. Среди сотен вещей я остановился на черной кофте, которая мгновенно обвисла на мне, как мешок, доставая до ягодиц. Все джинсы мужчины были на меня сверхвелики, поэтому я натянул вчерашние брюки из магазина, как раз моего размера. Клаус вернулся, когда я оделся. Быстро смыв из себя пот, он натянул привычку одежду, не забыв о излюбленной кожанке, и поторопил меня к выходу. До приема у доктора Зальцмана оставалось полчаса. Мы сели на байк, и Клаус повез нас в город. Спустя двадцать минут мы стояли на парковке частной больницы, в которой я не раз бывал в детстве. Смутные воспоминания накатывали на меня раз за разом, когда я осматривал здание, возвращаясь в позабытое из-за травмы головы прошлое. Мы вошли через черный вход, где нас встретила женщина, представившись секретарем доктора Зальцмана. Как объяснил Клаус через парадный входить опасно по причинам безопасности. Ничего хорошо не произошло бы, если бы моему отцу доложили, что Клаус сопровождал меня в больницу, где работает семейный врач нашей семьи. Бен Керн не должен узнать, что доктор Зальцман помогает нам для его же безопасности. Юрген Зальцман работал главой хирургического отделения, что не поменялось спустя годы. Лишь единицы знали, что также он является семейным врачом семьи Керн, имея определенные знания о преступном мире. Больница состояла из четыре этажей, не считая подземной парковки. Мы поднялись на лифте, отведенном для персонала, и почти никому не попались на глаза, кроме пациентов. Клаус впихнул меня в кабинет Зальцмана, не стучась перед тем, как войти. Никаких манер, честное слово. Старик сидел не за рабочим столом, а на небольшом диванчике, откинувшись на спинку и просматривая какие-то документы за чашечкой чая. Он поправил очки и взглянул на вошедших. Его лицо из недовольного мгновенно изменилось на радостное. Старик вскочил на ноги и подошел ко мне. Обнял и похлопал по спине. — Все такой же коротыш, — рассмеялся он, пока я, как истукан, стоял на месте, поглядывая на Клауса. Тем временем сам Клаус внимательно осмотрел помещение и, лишь удостоверившись, что все нормально, опустил руку из кобуры. Мужчина упал на место, где сидел доктор. — Как себя чувствуешь? — спросил доктор, приобняв меня за плечо, зазывая проходить внутрь. Клаус недовольно зыркнул в нашу сторону и похлопал по месту возле себя. — Все хорошо. Рад вас встретить, — приветливо улыбнулся я, впервые не выдавливая улыбку для кого-либо, помимо Клауса, за долгое время. Решив не злить мужчину тесным общением с доктором, я прошмыгнул к дивану и уселся возле Клауса. Доктор Зальцман устроился напротив и, вновь поправив очки, скрестил ладони. — Ты не пил никаких таблеток с утра? — Он ничего не пил и не ел, — ответил за меня Клаус. — Хорошо, тогда проблем у нас не будет. Сначала сдадим анализы, а пока лаборатория будет проверять их, забежим в кардиологию, проверим то, что волнует меня больше всего, — пролепетал доктор и, как мне показалось, он немного нервничает от встречи со мной в реальной жизни. — Отто, мне сообщили, что у тебя был приступ. Расскажи мне поподробнее, пожалуйста. Но прежде, чем я сообразил, с чего начать, Клаус рассказал все за меня. Он не углублялся в детали. Сказал лишь, что я переживал стресс на протяжении долгого времени, принимал амфетамин на постоянно основе, а во время остановки сердца он сделал СЛР, чем спас мне жизнь. Собственно, все так и было, мне даже не было, что дополнить. Доктор посетовал, что на моем месте я очень безрассудно поступил с наркотиками, с чем Клаус согласился. Они долго обсуждали мою зависимость. Клаус, будто эксперт, поведал о всем моих симптомах. Сколько раз меня рвало, как часто я чувствовал головокружения, какой сильной была боль, даже о бессоннице, словно он сам это пережил. Меня поразило, как много он знает о том, что я сам помню с трудом из-за ломки! Казалось, что он знал все о том, что я делал в подвале, хотя он наведывался ко мне два-три раза в день! Меня злило то, что они обсуждают мою зависимость с таким отвращением, хотя я сижу перед ними. В какой-то момент я перестал их слушать и отвлекся на картины на стене. В отличии от полотен в доме Клауса, сплошных абстракций, здесь висели пейзажи. Помещение было обставлено просто, но со вкусом. В углу стоял высокий шкаф с книгами, в которых полным-полно закладок. — Отто, — позвал меня доктор, и я вернулся в реальность. — Расскажи, когда ты начал принимать. Как твоему лечащему врачу, мне нужно знать полную картину. Я опустил взгляд. Честно признаться, я смутно помню те времена, когда впервые попробовал. Также я не помню, кто мне продал и что именно, кроме того, что это было в районе, где расположен клуб Стефана. После поступления в университет я часто зависал в клубах по ночам, ведь не хотел возвращаться домой. Та веселая разгульная жизнь затянула меня мгновенно. Я таскался с многими людьми, такими же тусовщиками, которым было плевать, кого принимать в компанию. Они просто веселились, а я забывался вместе с ними. Конечно, они пили и временами баловались травкой. Так все и началось… Рассказывать об этом не хотелось, но я осознавал, что нужно, как бы стыдно ни было. Впервые за долгое время мне хотелось излечиться. Не умереть, а жить как можно дольше, быть таким же счастливым, как в это утро и в утро до этого. Мое счастье напрямую зависит от того, смогу ли я перебороть зависимость. — Наверное, мне было восемнадцать, когда я начал баловаться, — неуверенно прошептал я. — В девятнадцать я познакомился с начинающим дилером и впервые попробовал фен. Ну, амфетамин. Доктор боролся с осуждением на своем лице, пытаясь затмить то профессиональным безразличием. Однако мне-то все было видно. Я боялся посмотреть в глаза Клаусу, зная, что он относиться к наркотикам еще хуже, чем доктор Зальцман. — У тебя случались передозы? Я сглотнул. — Д-да… — И не один раз, как я понимаю? — догадался старик. — В девятнадцать, но меня откачал мой дилер… И недавно было… — я закусил губу. — Викинг, точнее Алекс, спас меня… — Боже, Отто… — протянул старик, сцепив ладони сильнее. — Анке не хотела такой жизни для сына. Знаю, что не хотела, но ее не было, когда она нужна была мне больше всего. Раньше я не мог ее винить в том, что ее не было рядом, когда я сдался, но теперь… У нее был шанс спастись. Она могла сделать операцию и жить дальше счастливо со мной, однако она выбрала смерть! И я… Как же мне чертовски ее не хватало что тогда, что сейчас. Ладонь Клауса легла на мое колено, и я взглянул на него. На его лице отражался ледяной холод. Я рассказывал ему о передозах, но никогда о том, как все это началось. Уверен, он хотел знать все в деталях, но не здесь и точно не сейчас. В дверь постучались. Вошла секретарь доктора и сообщила, что все готово. Старик громко хлопнул в ладоши и поднялся. Мы пошли в сторону кабинета для забора анализов, где с меня выкачали, казалось, всю кровь и даже заставили сдать мочу. Доктор сказал, что хочет сделать как можно больше тестов, и я его понимал его мотивы после рассказанной мной истории. Клаус молча наблюдал в сторонке за каждым человеком, который был в помещении. Как Асмодей утром, он не отходил от меня ни на мгновение, пока доктор Зальцман, вопреки возрасту, бегал и суетился надо мной и медсестрами. После мы направились в кардиологию. Нас встретил глава отдела. Доктор Зальцман представил его нам и сказал, что он его старый добрый друг — человек, которому можно доверять. Как оказалось тот доктор тоже знал мою маму. Именно он вместе со стариком поставил ей диагноз и предложил лечение, от которого она отказалась. Сначала провели физический осмотр. Прослушали сердце и легкие, измерили артериальное давление, проверили пульс и осмотрели конечности на наличие отеков. Вскоре меня уложили на кушетку, как буйного ребенка, и начали лепить к груди разнообразные датчики. К счастью, кардиолог никак не отреагировал на шрам на груди, а также небольшие красные пятнышка. Я гневно зыркал на Клауса все время, а тот лишь, усмехаясь, разводил руками. Придурок оставил засосы, зная, что сегодня осмотр! После ЭКГ меня провели в отдельную кабинет для МРТ. Ввели контрастное вещество и засунули в МРТ-сканер. К счастью, мне дали беруши, поэтому я лишь приглушенно слышал напрягающие пощелкивания и стуки. Лежал я так долго. Даже очень долго, совершенно потеряв счет времени. Когда я вылез, от неподвижного лежания все конечности затекли. Наконец, весь этот ужас закончился. Не то, чтобы я боялся, просто слишком устал. К тому же мне ужасно хотелось есть, потому что когда мы закончили было уже далеко за полдник. Из больничной робы, которую надевал для МРТ, я переоделся в свою одежду. Доктор отослал своего секретаря в столовую принести мне поесть, а сам пригласил нас вернуться в кабинет. Мы только вызвали лифт на нужный этаж, как телефон Клауса начал разрываться. — Идите, я догоню вас. Только, Зальцман, без фокусов. — Ничего я не сделаю с твоим мальчиком. Иди, здесь связь ни к черту. — Да я уже понял, — раздраженно бросил тот. Посмотрев на меня еще раз, он побрел в неизвестно направлении. Лифт приехал, и мы с доктором вошли. Меня волновало то, что сказал старик, поэтому я набрался смелости, чтобы спросить. — Вы знаете о наших с Клаусом отношениях? — Ну, прямо мне никто не говорил, — несмело улыбнулся тот и добавил: — но я все понял, когда он принес мне тебя. Ты был без сознания, избитый, весь в крови и шрамах, а он наставил на меня пистолет и сказал, что если не спасу тебя, то застрелит меня прямо в приемной. Как бы я не догадался тут? Я представил эту сцену и зарделся. — И вам не противно?.. — Чего я только не видел, когда стал врачом твоего отца, Отто. Поверь, ваша любовь — чистейшей добро, по сравнению с тем, свидетелем чему я был. Любовь… Так странно слышать это слово, ведь я никогда не задумался о чем-то большем, чем симпатия. Мне казалось, что мы сейчас на той стадии отношений, когда только укореняется симпатия, но любовь?.. Клаус любит меня? А я его люблю? Не успел я об этом, как нужно, поразмыслить, как старик втащил меня в свой кабинет. Он выглянул, в коридор, проверяя, никого ли нет, и запер дверь. С его лица исчезла всякая легкость и улыбка. — Нам нужно поговорить, пока его здесь нет. Мое сердце упало в пятки от неприятного предчувствия. Доктор хотел обсудить то, чего не мог сказать мне при Клаусе. Это явно не сулило ничего хорошего. — Это как-то связано с результатами моего обследования? — Что? Нет! Дело в твоем отце. И тут мне нужно было присесть, потому что я знал: разговор будет не из простых. Доктор сел напротив. — У нас мало времени, поэтому я начну. Мне все равно, что там происходит с Каттерфельдами, хотя мне жаль, что в это был втянут ты. Меня больше заботит то, что ты не знаешь историю собственной семьи. Эйзенманн, этот псих, никогда тебе не расскажет и никогда бы не позволил мне. Как человек, он мне не нравится, но он любит тебя и сможет защитить, поэтому будет молчать до последнего, и… — Доктор, — позвал я того, останавливая бессмысленный поток речи. — Прости, Отто, я слишком волнуюсь. Я сильно подставляю себя, решившись рассказать. Не знаю, что это так сильно волнует старика, но я не понимал, как к этому относится Клаус. Доктор упомянул отца, тайну Кернов, так как о ней известно Клаусу? Хотя, честно говоря, я догадывался, о чем пойдет речь. «Не хочу оправдывать твоего отца, но у него были свои причины.» «История твоих родителей тебя не касается. Могу лишь сказать, что все было не так, как ты думаешь, а Бен с самого начала не был таким. Было время, когда он любил Анке, однако горечь утраты изменила его и он стал тем, кем есть сейчас.» Во время видеозвонка после этих коротких, непонятных фраз, доктор, сославшись на работу, быстро попрощался. Причина могла быть лишь одна. Я начал ставить правильные вопросы, на которые доктор не мог дать ответ при постороннем. При Клаусе. — Вы говорили о какой-то утрате. Кого потерял отец? — Не забегай вперед. Стоит начать с твоих родителей. Они встретились, когда Анке было восемнадцать, а Бену двадцать семь. Бен уже тогда был главой семьи, молодым и амбициозным, а Анке девчушкой только окончившей школу. Бертольды и Керны крутились в одних и тех же кругах, поэтому не удивительно, что твои родители встретились на одном из званых вечеров, где Анке дебютировала. Доктор все время теребил пальцы, не сводя с них взгляда. — Я знал Бертольдов, точнее, твоего деда. Анке была их поздним и единственным ребенком. Ее мать, твоя бабушка погибла после тяжелых родов. Это от нее вам с Анке передались проблемы с сердцем… Твой дед, Отто, был хорошим человеком, но старым. Ему перевалило за шестьдесят и он понимал, что пора укреплять власть своей наследницы, пока у него еще были силы. Поэтому, как только Анке стала совершеннолетней, ее вывели в свет. Рихард знал, что его смышленая дочь сделает все ради сохранения их семьи. Думал, что у него есть еще время. У него оно было, если бы его не убили. Убили?.. Рихард Бернтольд был моим дедушкой, фотографии которого я даже не видел, но я точно помню, как мама хорошо отзывалась о своем папе. И я уж точно не помню, чтобы она упоминала убийство. В рассказанной ею историю он умер от внезапного инсульта, поэтому в девятнадцать она осталась круглой сиротой, без власти и защиты дорогой семьи, одна на один с гиенами, которые жаждали украсть ее наследство. Однако я уже знал, что мама не раз умалчивала правду. Кто знает, может и мой дедушка погиб вовсе не от инсульта? Если его убили, то я даже знал кто. «Не знаю, слышал ли ты эту историю, но это мой отец был тем, кому нужен был семейный банк Бернтольдов. В каком-то смысле он ответственен за то, что твоя мать связалась с Беном и родился ты…» Райлан Каттерфельд — отец Рейнхольда Каттерфельда, жаждал частный банк Бернтольдов. Рейнхольд сам признал на одном из наших ужинов. — Бен был молодым, Отто, совершенно отличался от того человека, которого ты знаешь. Можно даже сказать, он был наивным, чем-то напоминает мне тебя сейчас… В общем, Бен встретил твою маму и, как во всех историях любви с первого взгляда, воспылал к ней весьма пылкими, но искренними чувствами. А вот Анке… Анке не принимала его ухаживания. Она хотела спасти потопающую семью. Ей не было дела до любви. Доктор Зальцман перевел дыхание и потянул к кувшину на столике между нами. Налив воду в стакан, он смочил горло. — Рихарда убили. После похорон Анке пыталась справиться с делами семьи, но была слишком юна и неподготовлена, а вот Бен все время крутился рядом. Он предлагал ей помощь, хотел защитить ее. Анке отказывалась, хотела справиться самой, но потом… потом… Старик залпом выпил остатки воды и громко поставил ее на стол. — Мы вернемся к этому в конце… В итоге Анке была той, кто предложил Бену брак. Она хотела защиты для себя, а Бен — наследника. Его собственного ребенка, потому что… Доктор почти довел историю к самой сути, как вошел Клаус. — Так что, Отто, твои анализы в порядке, — закончил доктор фразу совершенно не тем образом, который мне требовалось услышать. — Лучше, чем я надеялся, но и далеки от идеала. За сердцем нужно наблюдать, но я не вижу смысла изменять лекарства, которые ты принимаешь сейчас. Во взгляде доктора читалась паника, несмотря на улыбку на его лице, и я понимал почему. Клаус посмотрел сразу на него, как только вошел в кабинет. Не на меня, а на Юргена Зальцмана. Мои тело зазнобило, а по коже пробежались мурашки. Это совершенно не тот поход к доктору, который я ожидал. Клаус заставил меня подвинуться с утроился рядом. Обнял меня одной рукой и заставил опереться на себя, считая, что я слишком устал от процедур. Я странно себя ощутил. Такое чувство, что предал себя, позволив вот так просто вернуться Клаусу в мою жизнь, когда весь мой мир в одночасье схлопнулся на этом кабинете и разговоре со старым добрым другом моей матери. Клаус знал продолжение неоконченной истории доктора Зальцмана. Знал, но молчал. И запретил доктору об этом говорить. — Так что там с сердцем моего крольчонка, а то я все пропустил, — усмехнулся тот, проведя пальцами по моей щеке. Невинные касания, а я чувствовал, как мир рушится под ногами. Старик скрыл страх за профессионализмом. Я почти не слышал о чем, они говоря, но по виду Клаус, как и доктор, остались довольными пришедшими результатами. Вскоре после Клауса пришла секретарь и принесла мне еду. Пресная овсянка, нарезанные кольцами овощи и какая-то запеченная рыба. Я запихнул в себя все, хотя потерял чувство аппетита, как только вошел в кабинет. Наверх влил в себя яблочный сок. Клаус долго и настойчиво расспрашивал доктора о результатах, а я сидел ни живой, ни мертвый. Моего дедушку убили. Отец правда любил маму. Что произошло после смерти Рихарда Бернтольда? Что сделали Бен и Анке? Почему доктор считает, что мне стоит разворошить прошлое, бросившись в осиный улей, а не спокойно забыть и идти дальше? Почему это не дает мне покоя? Больше нас ничего не держало в больнице, и Клаус заявил, что мы едем домой. Оказавшись на парковке, я перебрасывался взглядами с доктором Зальцманом, который предложил нас проводить. Старик улыбался, словно только что не пронзил мою только стабилизировавшуюся жизнь клинком прошлого. Мы подошли к байку, и Клаусу вновь позвонили. Его телефон начал разрываться еще в кабинете. Он чертыхнулся и пообещал, что быстро вернется. Я залез на байк, но шлем не надел, пялясь на доктора. Он быстро подошел ко мне и прошептал: — Он не хочет, чтобы мы встречались часто, понимаешь? Он боится того, что я знаю, ведь я был тем, кто поведал ему об этом. Отто, послушай, не уверен, позволит ли он нам встретиться в ближайшее время, но ты всегда можешь найти меня здесь. — Почему мой отец, так любивший маму с ваших слов, отобрал у нее банк и разрушил жизнь? — Отто, Анке… Клаус возвращался. Доктор улыбнулся и похлопал меня по плечу. — Надеюсь, что у тебя все будет хорошо. — У него все будет даже лучше, — произнес Клаус и надел на меня шлем. — Я уж об этом позабочусь.