тихий шёпот

На пятый день Се Лянь перестал есть. Не потому, что аппетит пропал — он просто исчез, как будто кто-то аккуратно вырезал из него эту потребность, оставив вместо неё только лёгкую, почти приятную пустоту в желудке. Он всё ещё варил рис на маленьком костре в углу храма, размешивал его деревянной ложкой, смотрел, как пар поднимается к потолку, но каждый раз, когда подносил чашку ко рту, вода в ней отражала не его лицо. Сначала это было едва уловимо. Тень под глазами казалась чуть глубже обычного. Потом уголок рта дрогнул вверх — на долю миллиметра, но именно так, как никогда не поднимался у него самого. Глаза… глаза стали слишком спокойными. Не усталыми, не печальными, не пустыми даже — просто спокойными, как поверхность озера, в котором ничего не отражается, кроме неба. Он поставил чашку на пол. Вода качнулась, и отражение качнулось вместе с ней — но улыбнулось чуть раньше, чем он сам успел улыбнуться. Се Лянь встал. В храме было три зеркала: одно маленькое, бронзовое, висевшее на гвозде у входа; второе — треснутое, прислонённое к стене в бывшей молельне; третье — старинное, в резной раме, которое когда-то, наверное, стояло в покоях какого-то бога побогаче. Он разбил их все. Сначала бронзовое — ударом кулака. Металл прогнулся, но не раскололся, поэтому он взял камень и бил, пока поверхность не стала мятой и бесполезной. Потом треснутое — просто пнул ногой, и оно разлетелось на десятки острых осколков, которые разлетелись по полу, как серебряные бабочки. Последнее, в раме, он сорвал со стены и швырнул об алтарь. Стекло лопнуло с громким, почти музыкальным звоном, и осколки посыпались на старые подношения — сухие цветы, обугленные благовония, несколько монет, которые кто-то принёс сюда много лет назад. Он собрал всё в подол своей робы. Вытащил ямку под самым алтарём — там, где когда-то стоял главный образ — и закопал. Земля была сухая, холодная, пахла плесенью и старым деревом. Когда он закончил, руки дрожали — не от страха, а от того, что он слишком сильно сжимал кулаки. Ночь пришла быстро. Се Лянь лёг на матрас лицом вверх, как всегда. Руки вдоль тела. Глаза открыты. Он ждал. Сначала ничего. Только ветер за стенами храма, да редкие шаги призраков где-то вдалеке по Гост-Городу. Потом — дыхание. Оно пришло не снизу, как раньше. Оно пришло сзади. Прямо за затылком. Горячее, ровное, слишком близкое. Волосы на затылке шевельнулись — будто кто-то провёл по ним пальцами. Се Лянь не обернулся. Оборачиваться было нельзя. Он знал правила этой игры уже восемьсот лет. — Ты помнишь, как я выглядел тогда? — спросил голос. Голос Се Ляня. Только чуть ниже, будто ткань маски приглушала звук, делала его мягче, интимнее. — В белом. С длинными рукавами. С той улыбкой, от которой у людей замирало сердце. Ты думал — это твой народ пришёл поклониться. А это был я. Я стоял в толпе и смотрел на тебя. И ты смотрел на меня. И улыбнулся в ответ. Се Лянь сжал зубы так, что челюсть заныла. — Уходи. — Не могу, — ответил голос почти ласково. — Ты меня призвал. Помнишь ту пещеру? Ты сидел на коленях в луже собственной крови и кричал, что готов отдать всё — лишь бы они перестали умирать. Я пришёл. Я всегда прихожу, когда ты зовёшь. Даже если сам не знаешь, что зовёшь. Дыхание переместилось. Теперь оно касалось уха. Горячее, влажное, почти как поцелуй. — Каждый раз, когда ты закрываешь глаза, я становлюсь ближе. Каждый раз, когда ты дышишь — я дышу с тобой. Ты уже чувствуешь? Как твои мысли… не совсем твои. Как будто кто-то другой думает за тебя. Пробует твои эмоции на вкус. И они ему нравятся. Се Лянь резко сел. Комната была пуста. Но в углу, где раньше стояло разбитое зеркало в резной раме, теперь висела белая маска. Просто висела. Без верёвки. Без гвоздя. Без ничего. Просто парила в воздухе на высоте человеческого лица. Улыбалась. Той самой улыбкой — слишком ровной, слишком спокойной, слишком знакомой. Се Лянь встал. Ноги казались чужими. Он подошёл медленно, шаг за шагом, будто шёл по тонкому льду. Маска не двигалась. Только улыбка стала чуть шире — на миллиметр. На два. Он протянул руку. Пальцы прошли сквозь неё, как сквозь дым. Холодный, липкий дым. Но в тот же миг что-то коснулось его щеки. Ладонь. Холодная, гладкая, идеально подходящая по форме к его собственной коже. Она не давила. Просто лежала. Как будто кто-то нежно, почти любовно гладил его по лицу. Се Лянь отдёрнул руку. Маска исчезла. Но на щеке осталась влажная полоса — тёплая, чуть солоноватая. Будто кто-то поцеловал его в темноте. Медленно. Долго. С наслаждением. Он вытер щеку рукавом. Рукав стал белым. Не грязно-белым, не выцветшим — ослепительно белым, как свежий снег, как шёлк, как кости. Раньше он был серым от пыли, от времени, от тысяч прикосновений призраков и живых. Теперь — белый. И не просто белый — без единой складки, без единой нитки, которая торчала бы не по правилам. Се Лянь посмотрел на свои руки. На запястьях проступили тонкие белые линии. Не шрамы. Не вены. Трещины. Как на старой фарфоровой маске, которую слишком долго держали в руках. Он опустился на колени. Подобрал один из осколков зеркала, который пропустил, когда хоронил их. Поднёс к глазам. В отражении улыбался не он. Улыбался кто-то другой. Тот же рот. Те же глаза. Те же волосы, упавшие на лоб. Только улыбка была правильной. Идеальной. Такой, какой у Се Ляня никогда не получалось. Он уронил осколок. Стекло звякнуло о каменный пол. А где-то в темноте храма — очень тихо, почти ласково — раздался смех. Его собственный смех. Только чуть ниже. Чуть мягче. Чуть ближе. Се Лянь закрыл лицо руками. И впервые за много ночей почувствовал, что под ладонями — не кожа. А что-то гладкое. Холодное. Белое. Он не стал смотреть. Просто лёг обратно на матрас. И стал ждать утра. Потому что знал: утром маска будет уже не в углу. Она будет ближе. Гораздо ближе.