Deux négations

***

Вечер понедельника начался с того, что я разбила любимую чашку.

Я стояла на кухне босиком, и холод от плитки пробирал до костей, но я не могла пошевелиться. Я смотрела на осколки белого фарфора, разлетевшиеся по полу причудливым узором, и думала о том, что это знак. Плохой знак. Очень плохой. Чашка сама выскользнула из рук, будто её кто-то выбил невидимой силой. Я даже не поняла, как это произошло — просто в одно мгновение она еще была со мной, а в следующее уже лежала на полу, разбитая вдребезги. Осколки сверкали на свету, как маленькие льдинки, и в их гладкой поверхности отражался свет одинокой люстры. Кофе пить расхотелось совершенно. Мысль о горячем напитке сейчас казалась кощунственной. Вместо этого я нервно достала сигарету из пачки Marlboro, прикурила, широко распахнув форточку, и закурила. Холодный сырой воздух ворвался в кухню, смешиваясь с табачным дымом. Дым сизыми лентами поплыл по квартире, заполняя одинокие комнаты. Я вдохнула и затянулась полной грудью, чувствуя, как никотин делает своё дело — по телу разливается обманчивое, предательское расслабление, которое вот-вот сменится новой волной тревоги. За окном уже давно стемнело. Москва светилась тысячами огней — где-то вдалеке гудел вечерний транспорт, люди спешили по домам после работы. Дождь моросил, мелкий и противный, мокрый асфальт блестел и отражал свет фонарей, создавая на дороге причудливые, дрожащие узоры. Обычный вечер в большом городе. Обычный вечер обычной женщины, у которой всё должно быть хорошо. Но разбитая чашка говорила об обратном. Я посмотрела на часы, висящие на стене. Половина седьмого. Через час нужно быть на площадке. Сегодня ночная смена. Совместная сцена. Опять. Снова стоять рядом с ним, смотреть в его глаза, чувствовать его запах, делать вид, что ничего не произошло. Эти два дня прошли абсолютно немыми, заполненными только бесконечными мыслями о тех невысказанных эмоциях в гримерке Максима. О том поцелуе, который разорвал нашу реальность на "до" и "после". О том, как мы кричали друг на друга. Я потушила сигарету, собрала осколки в совок и, порезав палец об один из них, даже не вскрикнула. Кровь выступила ярко-алой каплей, и я долго смотрела на неё, завороженная контрастом красного на белой коже, прежде чем замотать палец пластырем. Выглядело это как-то зловеще, будто предзнаменование. Надо было собираться.

***

Я приехала за сорок минут до начала, надеясь, что ранний приезд даст мне время прийти в себя. Парковка перед павильоном была почти заполнена — вечерняя смена, все на месте. Дождь всё так же моросил, мои белокурые волосы быстро намокли, тяжелыми прядями облепив лицо, но мне было всё равно. Я хотела только одного — поскорее попасть в свою гримёрку, в эту маленькую, привычную, безопасную зону, и спрятаться там от дождливого, шумного, требовательного мира.

В павильоне уже кипела работа. Осветители колдовали над приборами, выставляя сложный свет под ночную сцену — приглушённый, с длинными, густыми тенями, создающий ощущение позднего, тревожного времени. Операторы настраивали камеры, их голоса перекрывал шум передвигаемых декораций. Рабочие проверяли крепость бутафорских стен, ассистенты носились с бумажками и рациями, натыкаясь друг на друга. Кто-то громко спорил, кто-то смеялся — обычная предсъёмочная суета, которая обычно меня успокаивала, но сегодня только раздражала. Сегодня снимали сцену у операционной — Нарочинская и Брагин спорят, стоя друг напротив друга в коридоре. По сценарию они должны быть на грани от злости, готовые взорваться в любую секунду. Всё как обычно. Всё, как в жизни. Я прошла в свою гримёрку. Здесь пахло пылью, гримом, старым деревом и ещё чем-то неуловимо родным, что за три месяца стало почти домом. Я переоделась в форму Нарочинской — строгий халат, застегнутый на все пуговицы. Волосы нужно было убрать. Я села перед зеркалом. Включила лампочки по бокам, и их яркий, беспощадный свет выхватил из темноты моё лицо. Глаза уставшие, под ними залегли синие тени, которые не скроет никакой тональник. Я выглядела так, будто не спала неделю. И это было недалеко от правды. Последние дни я плохо спала, ворочалась, просыпалась от каждого шороха. Заработалась. Или придумала себе проблему. Отражение смотрело на меня с сомнением и укором, но я отвернулась. Хватит самокопания. В дверь постучали. Вошла Наташа, старший гримёр, с огромным чемоданчиком в руках. — Мария Григорьевна, я к вам. Поправить грим перед сценой. — Отлично, — кивнула я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Наташа колдовала над моим лицом, а я смотрела в одну точку на стене, где обои чуть отошли от угла. Её пальцы были ловкими и привычными, они порхали по моей коже, нанося тени, растушёвывая румяна. Она что-то говорила о погоде, о новостях, о том, что у неё кот заболел, но я не слушала. Я думала о том, что будет через полчаса. О его взгляде. О том, выдержу ли я эту сцену. Смогу ли смотреть на него так, как нужно по роли — с холодной профессиональной злостью, а не с той болью, что разрывала меня изнутри. — Готово, — сказала Наташа, отступая и любуясь своей работой. — Вы сегодня особенно красивы. Прямо светитесь. — Спасибо, Наташ, — ответила я механически, даже не взглянув в зеркало. Наташа вышла, и я наконец посмотрела на своё отражение. Грим скрыл синяки под глазами, придал лицу свежесть. Я действительно выглядела неплохо. Слишком неплохо для женщины, которую только что предательски бросила любимая чашка. Я встала и пошла в павильон.

***

Юля уже была на месте. Она носилась между осветителями и операторами, раздавала указания направо и налево, энергично размахивая сценарием, как дирижёрской палочкой. Её звонкий голос эхом разносился под высокими сводами павильона. Я подошла к оживлённому месту и, прислонившись спиной к холодной стене, стала наблюдать за этой привычной картиной. Мне всегда нравилась эта атмосфера и эти люди. Сегодня она не приносила успокоения.

— Так, свет! Операторы, готовы? Массовка, на места! Машуня, Макс, на точки! Живее, живее, солнце уже скоро встанет! — крикнула Юля, и все засуетились ещё быстрее. Я кивнула и встала на свою отметку, вытерла вспотевшие ладони о халат. Нужно собраться, отбросить все мысли в сторону и просто отыграть. Профессионально. Спокойно. Я подняла голову и стала искать глазами Максима, чтобы убедиться в его готовности. Он стоял в конце длинного коридора. В халате Брагина, с растрёпанными, чуть влажными после душа волосами и свежей, искусно нанесённой ссадиной на брови. Смотрел в сценарий, делая вид, что меня не существует. Руки в карманах, поза расслабленная, но я видела, как напряжены его плечи. Эта линия, выдающая внутреннюю борьбу, была мне слишком хорошо знакома. Он поднял голову, будто почувствовав мой взгляд, и увидел меня. Наши взгляды встретились. Секунда. Две. Три. Четыре. Его глаза — тёмные, холодные, как ноябрьская ночь. Только раздражение. Только глухая, тяжелая злость. Он смотрел на меня с таким презрением, будто я была причиной всех его проблем, всех его бессонных ночей. Я ответила ему таким же холодным, непроницаемым взглядом. Ни тени эмоций. Ни капли слабости. Всё как всегда. По сценарию. — Тихо на площадке! — крикнула Юля, поднимая руку. — Всем молчать! Мотор! Начали! Я вошла в образ. Нарочинская — злая, уставшая после долгой смены, готовая к спору с самоуверенным коллегой. — Ты опять лезешь не в своё дело! — выпалила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и резко. Я смотрела на приближающегося Максима, который, по всей видимости, тоже вошел в роль. Его лицо изменилось, стало жёстче, хищнее. Он приближался. Медленно, уверенно, как зверь, почуявший добычу. Остановился вплотную, нарушая все мыслимые границы личного пространства. — Моё дело — пациенты, — сказал он лениво, растягивая слова, глядя мне прямо в глаза. Я видела, как расширились его зрачки, как в их глубине заплясали опасные искры. И тут я почувствовала его запах. Тот самый парфюм, который я помнила по съёмкам восьмой серии. Тот самый, от которого у меня внутри всё переворачивалось, сжималось в тугой узел. Древесный, с нотками цитруса и ещё чего-то тёплого, почти сладкого, что я не могла определить, но что сводило с ума. В голове мгновенно, как вспышка, пронеслись картинки. Как он сжимал меня в той комнате. Как я отвечала на его поцелуй, теряя голову. Как его сильные руки держали меня на весу. А потом — как мы ругались. Как он смотрел на меня с этой ледяной злостью. Как захлопнулась дверь, разделившая нас. — Это мои пациенты! — твёрдо, по-нарочински выпалила я, но голос предательски дрогнул на последнем слоге. Проклятие. — А кто тебя звал, когда что-то пошло не так? — усмехнулся он, почувствовав неладное в моем голосе. — Я. — Ты... ты просто оказался рядом! — слова вылетали не те, интонация сбилась на жалобную. Всё было абсолютно не так. — Стоп! — крикнула Юля так громко, что эхо заметалось по углам. — Маша, не то! Ты должна злиться, а не мямлить! Ты Нарочинская, мать её, а не обиженная первокурсница! Давай ещё раз! — Юля ёрзала в своём режиссерском габаритном кресле, восседая там, как королева на троне, забросив ногу на ногу и нервно постукивая сценарием по подлокотнику. Я сжала зубы до скрежета. Он отошёл на исходную, бросив на меня короткий взгляд. В нём было раздражение. Презрение. И что-то ещё, чего я не могла понять — какая-то мрачная удовлетворённость. — Ещё дубль! — скомандовала Юля.

***

Дубль второй

— Ты опять лезешь не в своё дело! — вновь произнесла я, видя, как Максим снова надвигается на меня. — Моё дело — пациенты. — Ответил он, уверенно, без запинки. Он приблизился. Опять этот запах. Опять его глаза так близко. Я видела каждую его ресницу, каждую мелкую морщинку вокруг глаз, каждый миллиметр его губ. Видела, как пульсирует тонкая жилка у него на виске. — Это мои пациенты! — выкрикнула я, повышая голос на тон выше, пытаясь перекричать собственное сердцебиение. — А кто тебя звал, когда что-то пошло не так? Я. — произнёс Максим. В его словах не было ни капли фальши или театральной наигранности. Это звучало как чистая правда, и от этого было ещё больнее. — Ты просто оказался рядом! — сказала я, и интонация снова поплыла. Опять, чёрт возьми. Опять всё идёт через задницу. — Я был там, где надо. — произнёс Максим, скрестив руки на груди. Этот жест выглядел так по-брагински, так уверенно, так вызывающе. — Стоп! — крикнула Юля, вскакивая с кресла. — Маша, не то! Где эмоция? Где гнев? Ты как будто спишь на ходу! Проснись! — Извините, — сказала я, чувствуя, как горят щёки. — Давайте ещё раз. Моя броня начала рушиться. Почему я не могу себя контролировать рядом с ним? Что за детский сад? Я профессиональная актриса, чёрт возьми! Максим отошёл. В его глазах горело неприкрытое раздражение. Он провёл рукой по волосам, взлохматив их ещё сильнее, и что-то пробормотал себе под нос. Я не расслышала, но догадалась — что-то нецензурное. Это было в его стиле. — Соберись, — бросил он тихо, проходя мимо меня к исходной позиции. Эти слова были сказаны так, чтобы услышала только я. Максим встал на место и начал сверлить меня своим тяжёлым взглядом. Я промолчала, но внутри всё закипело от праведного гнева. Кто он такой, чтобы мне указывать? Кто он такой, чтобы судить меня?

***

Дубль третий

— Ты опять лезешь не в своё дело! — вновь повторила я. Всё было максимально отточено, голос звучал жёстко. — Моё дело — пациенты. — вновь повторил Максим, подходя ко мне. Он приблизился. Я смотрела в его глаза, но видела в них только холод. Тот самый арктический холод, который был в его взгляде, когда мы ругались в прошлый раз. Ни намёка на то, что было между нами. — Это мои пациенты! — произнесла я, взглянув снизу вверх из-за разницы в росте и гордо вскинув подбородок. — А кто тебя звал, когда что-то пошло не так? Я. — сказал он, снова скрестив руки на груди. Это выглядело очень красиво со стороны. Чёрт. О чём я вообще думаю? — Ты просто оказался рядом! — вновь сказала я, сглотнув ком в горле. Хоть бы ничего не запороть. — Я был там, где надо. И сейчас я там, где надо. — уверленно протараторил Максим, склонив голову на плечо и продолжая долбить меня взглядом. Я сбилась. Слова перепутались в голове, текст вылетел, рассыпался на мелкие кусочки, как та самая чашка. Я забыла, что должна говорить дальше. В голове было пусто и звонко. Сука. — Стоп! — заорала Юля так, что, кажется, задрожали декорации. — Маша, что с тобой⁈ Ты текст забыла? Ты вообще сегодня здесь? — Юля на глазах выходила из себя. Об этом можно было судить по пульсирующей жилке на её виске и красным пятнам, выступившим на щеках. Нельзя подводить команду. Нельзя. — Извините, — сказала я тихо, чувствуя на себе десятки взглядов. Что за день такой? — Маш, что с тобой? — Юля подошла ко мне вплотную, встала напротив, заглядывая в глаза. — Ты не можешь двух слов связать! Что происходит? Скажи мне как режиссёру! — Ничего, — гордо ответила я, вскинув подбородок. Я справлюсь. Ни капли слабости. Он смотрел на меня. В его глазах была злость. Настоящая, тяжёлая, как расплавленный свинец. Он даже не пытался её скрыть. Кажется, у кого-то тоже день не задался. Или просто магний в софитах кончился. Усмехнулась я про себя, пытаясь хоть как-то снять напряжение. — Ещё дубль! — рявкнула Юля, плюхаясь в своё кресло и устраиваясь поудобнее, всем своим видом показывая, что готова сидеть тут до утра.

***

Дубль четвёртый

— Ты опять лезешь не в своё дело! — Моё дело — пациенты. — Это мои пациенты! — А кто тебя звал, когда что-то пошло не так? Я. — Ты просто оказался рядом! — Я был там, где надо. А ты где была? Ты вообще здесь? Или где-то в облаках? — произнёс Максим, импровизируя, намеренно выводя меня из равновесия, неся отсебятину, которой не было в сценарии. Что же это такое... Я сбилась. Слова вылетели из головы. Всё. Пустота. Тишина. — Стоп! — заорала Юля так, что эхо прокатилось по всему павильону, заставляя людей вздрагивать. — Всё! Не получается! Вырезаем эту сцену! Машуля, иди отдыхай. Макс, ты свободен. Мне такого цирка не нужно! Юля развернулась на каблуках и ушла, размахивая руками и что-то громко бормоча про бездарный день, испорченный материал и потерянное время. Её возмущённый голос ещё долго доносился из-за угла, смешиваясь с эхом. Операторы переглядывались, осветители перешёптывались. Кто-то сочувственно кашлянул. Кто-то демонстративно отвернулся, делая вид, что ничего не происходит, чтобы не смущать меня ещё больше. Я стояла на месте, чувствуя, как земля уходит из-под ног, как пол становится зыбким, как палуба корабля во время шторма. Сцена вырезана. Из-за меня. Я сорвала съёмки. Четыре дубля. Четыре! Он смотрел на меня. В его глазах была злость. Холодная, тяжёлая, давящая на плечи. Руки сжаты в кулаки. Челюсть напряжена до хруста. Да что ты смотришь? Сам же меня и спровоцировал своей дурацкой импровизацией! Я развернулась и быстро пошла в свою гримёрку. Почти побежала, глотая слёзы обиды и злости. Поскорее бы скрыться от этого позора и от этой нагнетающей, невыносимой атмосферы.

***

Я шла по бесконечному коридору, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони до острой, отрезвляющей боли. В висках пульсировало от злости, отчаяния и унижения. Сердце бешено колотилось где-то в горле.

За окнами давно была глубокая ночь. Москва затихала, только редкие машины проезжали по мокрым, блестящим улицам, шурша шинами. Фонари горели тусклым жёлтым светом, отражаясь в бесчисленных лужах.

Мои шаги гулко отдавались в мёртвой тишине. Дежурный свет горел через одну лампу, создавая длинные, искажённые, почти потусторонние тени на стенах. Коридор казался бесконечным, уходящим в никуда. Метр за метром, плитка за плиткой. Я дошла до своей гримёрки, схватилась за холодную металлическую ручку, открыла дверь и уже собиралась зайти в спасительную темноту, как вдруг услышала за спиной тяжёлые, быстрые шаги. Они гремели по плитке, как выстрелы. — Маша! Это был он. Тот, из-за которого я сорвала съёмки и подставила всю команду. Тот, кто бесит меня на свете белом больше, чем пробки по утрам в час пик. Тот самый наглый, самоуверенный хам, который не даёт мне покоя уже три долгих, выматывающих месяца. Я не остановилась. Шагнула внутрь, в темноту. Собиралась уже захлопнуть дверь, как вдруг его тёплая, сильная ладонь грубо схватила меня за запястье. Он догнал меня, ворвался следом, резко развернул к себе лицом. Сильно. Болезненно. Его пальцы больно впились в моё запястье, сдавив до хруста. Я почувствовала, как под их железным давлением ноют кости. — Руки убрал! — сказала я ледяным тоном, глядя ему прямо в глаза. Внутри всё кипело, но голос звучал ровно и холодно. Глаза Максима горели бешенством, желваки ходили на скулах, на лбу вздулась напряжённая вена. Он был в ярости. Настоящей, первобытной. — Ты что творишь⁈ Четыре дубля! Четыре! И всё впустую! Ты понимаешь, сколько людей из-за тебя время потеряли? — выпалил он, будто я сама себя за это не гноблю каждую секунду. А кто виноват? — А ты считал? — усмехнулась я, кривя губы в презрительной улыбке, пытаясь вырвать руку из его захвата. — Молодец, считать умеешь. Похвально. В цирк пойдёшь? Будешь там цифры называть? — пыталась парировать я, хотя готова была провалиться сквозь землю, только бы сбежать из этой гнетущей атмосферы. — Не ёрничай! — он сжал руку ещё сильнее, причиняя почти невыносимую боль. — Ты вообще понимаешь, что это такое? Люди работают, операторы, свет, Юля, вся группа, а ты... — А что я? — перебила я, дёргаясь в его руке, как птица в силках. — Я тоже работаю! Или ты думаешь, я просто так стою? Для красоты? Для интерьера? Как пальма в кадке? — Ты не работаешь! — выпалил он в ответ. — Ты мямлишь, сбиваешься, текст забываешь! Это работа? Это, по-твоему, профессионализм? — А ты не сбиваешься? — я повысила голос до крика. — Ты идеальный? Ни разу не ошибся? Ни разу дубль не запорол? — Я хотя бы не порчу дубли подряд! — он тоже перешёл на крик. К чему весь этот бессмысленный диалог? — Не портишь? — усмехнулась я с такой злостью, что сама себя испугалась. — А кто в прошлый раз на плёнку чихнул во время идеального дубля? Тоже я? А кто забыл реквизит — ту самую ампулу, из-за которой потом полсмены переснимали? А кто опоздал на смену на полчаса и задержал всех? — Это другое! — Это то же самое! — выкрикнула я, дёргая руку. — Мы все ошибаемся! Все! Ты не лучше меня! — Но не четыре дубля подряд! — он наклонился ещё ближе, его лицо оказалось в опасной близости от моего. Я чувствовала его горячее, сбивчивое дыхание на своих губах. — Не так, чтобы сцену целиком вырезали из-за одного человека! — А ты думаешь, мне легко? — я перестала вырываться, уставившись ему в глаза. — Думаешь, я специально? Думаешь, мне доставляет удовольствие стоять там идиоткой? — А что мне думать? — не отпускал он. — Ты ходишь тут с таким видом, будто ты лучше всех! Гордая, неприступная, королева драмы! Ни на кого не смотришь, ни с кем не разговариваешь, носик воротишь! Будто мы все пустое место, быдло съёмочное! — А ты на всех смотришь? — парировала я. — Ты вообще замечаешь кого-то, кроме себя любимого? Кроме своей великой, непризнанной личности? — Я замечаю! — крикнул он так, что у меня заложило уши. — Я замечаю, что ты делаешь вид, будто мы все не достойны твоего величественного внимания! — А ты делаешь вид, будто тебе всё можно! — я тоже не сдавалась. — Орёшь на всех, хватаешь руками, унижаешь прилюдно, считаешь, что имеешь право на всё! — Я не унижаю! — Унижаешь! — я наконец вырвала руку, с силой выдернув её из его пальцев, и принялась растирать запястье, на котором уже наливался багровый синяк. — Ты постоянно тычешь мне, что я не умею работать! Что я не актриса! Что я зря сюда пришла и занимаю чужое место! — Потому что это так и есть! — Это не так! — я шагнула к нему, сокращая расстояние. — Я работаю! Я всегда работаю! Я выкладываюсь на сто процентов в каждой чёртовой сцене! А ты просто не можешь смириться с тем фактом, что кто-то не пляшет под твою дудку! Что кто-то не бежит за тобой с восхищёнными глазами и не ложится к твоим ногам! — При чём здесь это вообще? — При том! — я ткнула указательным пальцем ему в грудь. Сильно. Со всей злостью, что во мне накопилась. — Ты привык, что все вокруг тебя бегают, улыбаются, восхищаются твоим талантом и твоей красотой! А я не бегаю! Я просто работаю! — А что ты делаешь? — Я просто работаю! — выкрикнула я, чувствуя, как от крика начинает саднить горло. — Я делаю своё дело! И не обязана тебе улыбаться! Не обязана восхищаться тобой! Не обязана! Тем более с твоим ужасным, отвратительным поведением! — Моё поведение абсолютно нормально! — Ты орёшь на меня, хватаешь руками, унижаешь на глазах у всей съёмочной группы — это по-твоему нормально? — Я не ору! — Орёшь! — я уже не сдерживалась. — Ты постоянно орёшь на меня! И думаешь, что тебе всё сойдёт с рук! Что ты можешь всё, потому что ты Максим Аверин, звезда сериала! — А ты думаешь, тебе твоё поведение сойдёт с рук? — парировал он, тяжело дыша. Мы смотрели друг на друга, тяжело дыша, как два загнанных зверя. Злость кипела в воздухе между нами, как электричество перед неизбежной грозой. Тишина звенела. — Кто ты такая, Маша? — спросил он вдруг тихо, но в этом тихом голосе звенел металл, холодный и опасный. — Кто ты такая, чтобы так себя вести? Чтобы срывать съёмки? Чтобы делать вид, что ты лучше всех нас? Он сделал паузу, давая словам осесть в душной темноте гримёрки. — Кто ты такая? — повторил он, не отпуская меня взглядом. — Ты пришла сюда год назад и строишь из себя не пойми кого. Гордая, неприступная, вся в себе. А по факту — просто актриса, которая не может выучить чёртовы реплики и валит дубль за дублем! — Ты меня довёл! — выкрикнула я в отчаянии. Это была правда. Чистая правда. — Я? — усмехнулся он, и эта усмешка была хуже пощёчины. — Это я тебя довёл? А может, ты сама себя довела? Своей дурацкой гордостью? Своей неприступностью? Своим вечным недовольством всем и вся? — Ты ничего не понимаешь! — Я всё понимаю! — он шагнул ближе, почти касаясь меня. — Ты просто боишься! Боишься признать, что что-то идёт не так! Боишься, что я прав! Боишься своих собственных чувств! — Не смей! — Кто ты такая, Мария Григорьевна? — крикнул он мне прямо в лицо. — Кто ты такая? И тогда внутри меня что-то взорвалось. Вся злость, всё раздражение, вся боль, всё, что копилось неделями, месяцами, годами — всё выплеснулось наружу в одном единственном, отчаянном движении. Я вырвала руку и со всей силы, вложив в этот удар всю себя, ударила его по щеке. Звонкая, оглушительная пощёчина эхом разнеслась по пустому коридору, ворвалась в гримёрку и, казалось, заставила стены содрогнуться. Он замер. Застыл статуей. Медленно приложил ладонь к щеке, смотрел на меня расширенными, неверящими глазами. Красный след от моей пальцев медленно, на глазах, проступал на его коже, заливаясь краской. Я тяжело дышала, глядя на него в упор. Рука, которой я его ударила, горела огнём. Всё тело мелко дрожало. Он молчал. Просто смотрел на меня, будто видел впервые. Я развернулась, открыла дверь гримёрки и зашла внутрь. Закрыла за собой тяжёлую дверь, щёлкнув замком. Прошла вглубь и без сил опустилась на диван. Я сидела на продавленном диване, смотрела в облупившуюся стену и ни о чём не думала. В голове была ватная, звенящая пустота. Просто сидела. Время тянулось бесконечно долго, растягиваясь в липкую, тягучую массу. За дверью было тихо. Только мерный, убаюкивающий гул вентиляции где-то далеко в системе. Я посмотрела на свою руку. Ту самую, которой ударила его. Она всё ещё мелко дрожала. Я не жалела о том, что сделала. Это было абсолютно заслуженно. Он сам напросился. Сам довёл. Сам получил. Я встала, на автомате накинула куртку, схватила сумку, взглянула в зеркало. Оттуда на меня смотрела бледная, растрёпанная женщина с огромными, тёмными глазами. Я поправила распущенные волосы, убрала их за плечи и вышла в коридор. Там было пусто. Только дежурный свет горел через одну лампу, создавая те же длинные, зловещие тени. Я быстрым шагом направилась к выходу, сжимая ключи от машины в руке так сильно, что их зубцы впивались в ладонь, оставляя красные вмятины. У самого выхода никого не было. Я оглянулась. Никто не стоял, прислонившись плечом к стене, не курил в тени, не смотрел мне вслед. Только тишина и пустота. Я вышла на улицу. Холодный, сырой ночной воздух ударил в лицо, заставляя вздрогнуть. Дождь перестал, но асфальт был мокрым, и фонари отражались в бесчисленных лужах тысячами мелких солнц. Москва затихала, только редкие машины проезжали мимо, разбрызгивая воду. Я села в машину, кинула сумку на соседнее сиденье. Завела мотор и выехала со стоянки, включив первую попавшуюся радиостанцию. Оттуда лилась какая-то беззаботная, глупая песня, совершенно не соответствующая моему состоянию. Москва была огромной, шумной, утомляющей даже ночью. Огни реклам, слепящие фары встречных машин, мокрый асфальт, отражающий свет фонарей в причудливые узоры. Всё это проплывало за окном, сливаясь в один размытый поток, пока я ехала домой. Я сжимала руль так, что костяшки пальцев побелели. Я вспоминала его лицо после пощёчины. Удивлённое, растерянное, почти детское. Я никогда не видела его таким — без привычной маски самоуверенности и превосходства. Я вспоминала его вопрос, который он бросил мне как вызов. "Кто ты такая?" — Кто я такая? — прошептала я вслух, усмехаясь своему отражению в тёмном стекле. Хороший вопрос. Очень хороший. Кто я, чёрт возьми, такая? Я въехала во двор, припарковалась на привычном месте, выключила двигатель. Сидела в тишине, смотрела на тёмные, безжизненные окна своей квартиры на седьмом этаже. Свет не горел ни в одном из них. За окном была поздняя, спящая Москва. Огни, мокрый асфальт, тишина, нарушаемая только редким шумом проезжающих машин. Я вышла из машины, поднялась в лифте на свой этаж. Зашла в квартиру, и, сняв с себя пальто, бросила его на вешалку, даже не повесив как следует.Пройдя на кухню,я достала виски из холодильника.Открыв его,я сделала глоток.Еще один.И еще.Затем прошла в спальню, я рухнула на кровать, даже не раздеваясь, уткнулась лицом в подушку.

Ужасный день. Просто невыносимо ужасный день. И самое страшное — я понятия не имела, что будет завтра.

***

Переживая сознание о тебе, думаю рвано и ранено о тебе.

И убедительно в роли себя для других существую.

Сколько веселья вокруг а счастливых нет, лидокаиновый бродит во мне рассвет,

Лидокаиновый бродит во мне рассвет. Жизнь протестует.

Набери мое имя в Гугле, прочитай километры лажи,

Что еще в этом чертовом мире тебе про меня расскажут.

"Ночные Снайперы—гугл"

***