Пока тебе 17

Пока тебе 17 В номере мотеля пахло старым ковром, табачной пылью и отчаянием. Последнее витало в воздухе густым, почти осязаемым туманом, исходящим от большой фигуры Джона Винчестера, распростёртой на ближней к двери кровати. Он спал тяжёлым, пьяным сном, дыхание было хриплым и неровным. Пустая бутылка виски валялась на тумбочке рядом с пистолетом – классический ночной пейзаж их детства. Дин, сидящий у стола с разобранным «Кольтом», бросил взгляд на отца, затем на Сэма, который, сгорбившись, делал вид, что читает учебник по истории при тусклом свете лампы. Тихо, как они только умели, они обменялись понимающим взглядом. Слов здесь не требовалось. Один кивок Дина, почти невидимый, и ответное мгновенное движение ресниц Сэма. Пора. На крышу. Их бесшумный побег был отработан до автоматизма. Джон никогда не просыпался, когда был в таком состоянии, но рисковать лишним скрипом половиц или щелчком замка они не стали. Дин ловко, будто кошка, высунулся в приоткрытое окно ванной, дотянулся до холодного металла пожарной лестницы и подал знак младшему. Сэм последовал за ним, его длинные конечности, вечно мешавшие в тесных номерах, здесь были преимуществом. Они двигались синхронно, в унисон, выверенный годами скитаний танец. Холодный ночной воздух ударил в лицо, чистый и резкий после спёртой атмосферы номера. Они забрались на плоскую крышу трёхэтажного мотеля, затерянного где-то на шоссе в Небраске. Мир внизу спал. Горели редкие фонари, отбрасывая длинные тени на пустынную парковку. Над головой простиралась бескрайняя бархатная чернота, усыпанная искрами звёзд. Тишина была не абсолютной – где-то вдали гудел грузовик, ветер шелестел сухими листьями в придорожных кустах, – но она была ихней. Безопасной. «Держи,» – хрипло прошептал Дин, протягивая Сэму холодную банку пива, которую прихватил из мини-холодильника, пока отец уже храпел. Сэм взял, его пальцы на мгновение коснулись пальцев брата. В последнее время эти случайные касания стали происходить чаще и длиться дольше, чем того требовала ситуация. Поправление воротника на Дине, передача оружия, прикосновение к плечу, чтобы привлечь внимание… Каждое такое прикосновение оставляло на коже невидимый след, словно крошечную метку, которую хотелось изучать и запоминать. «Только отцу ни слова, а? Ни про пиво, ни про…» Дин достал пачку сигарет, постучал ею по ладони и ловко зажал одну в зубах. Зажигалка чиркнула, озарив его резкие, уставшие черты тёплым оранжевым светом. «Ни про это.» Сэм кивнул, отпивая пива. Он ненавидел, когда Дин курил, но в этот момент, видя, как напряжение медленно покидает плечи брата, он не мог протестовать. Он просто наблюдал. За тем, как Дин затягивается, выпуская дым в звёздное небо, за выражением его лица, которое наедине с ним становилось мягче, моложе, теряя привычную маску крутого парня. Они сидели плечом к плечу, спинами к низкому парапету, их колени почти соприкасались. Говорили о пустяках: о дурацком клиенте на заправке, о том, как Сэм чуть не засыпал на уроках сегодня, о странном звуке под капотом «Импалы», который Дин обещал проверить утром. Но под этими незначительными словами текло что-то другое. Тёплое, глубокое и пугающее течение. За последние месяцы их отношения незаметно, но необратимо сдвинулись с привычной оси. Это началось после особенно тяжёлой охоты, когда Сэм был ранен, а Дин, сидя у его больничной койки, не отпускал его руку до самого утра, даже когда медсестра сделала замечание. Это были долгие взгляды, полные невысказанного, в тесном пространстве машины. Это была лишняя порция еды в тарелке Сэма, когда Дин говорил, что не голоден. Это был тихий вопрос Дина «Ты в порядке?», заданный не после драки с призраком, а посреди ночи, когда Сэму снились кошмары, о которых он никому не рассказывал. Дин чувствовал это сдвиг всем своей сущнством. Он, всегда знавший своё место – старший брат, солдат, защитник, – теперь терял почву под ногами. Его забота о Сэме перестала быть просто обязанностью. Она стала потребностью, физической и мучительной. Он ловил себя на том, что засматривается на его губы, на то, как ветер играет его длинными волосами, на сосредоточенную складку между бровями, когда тот читает. Это было неправильно. Грешно. Опасно до сумасшествия. Но остановить этот поток он был не в силах. «Самое главное, что огонь во мне так и не остыл», – пронеслось в его голове строчкой из песни, которую он слышал по радио. Огонь долга, семьи, охоты… и этот новый, жаркий огонь, который он боялся назвать. Сэм же тонул в этом чувстве, как в тёплом море. Для него, вечного «ученика», «младшего», это было одновременно и освобождением, и пленом. В Дине он всегда видел героя, опору, единственную постоянную величину в его хаотичной жизни. А теперь он начал видеть в нём мужчину. Сильного, красивого, пахнущего бензином, и сигаретным дымом. Его тянуло к Дину магнитом, и это влечение пугало своей силой и «неправильностью». Но в свои семнадцать он чувствовал всё острее, отчаяннее. Он видел боль в глазах брата, его усталость, и хотел не просто жалеть, а утешать. По-особенному. Как равный. Как… больше, чем брат. Он думал: «Я хочу быть рядом, но пока я знаю, что как всегда, раскидают небеса по разным полюсам». Они уже были на разных полюсах: Дин – солдат отца, Сэм – мечтающий о колледже бунтарь. Но здесь, на этой крыше, полюса сходились. Дин докурил сигарету, раздавил окурок о бетон и вздохнул, выпуская последнюю струйку дыма. Тишина между ними стала плотной, звенящей. «Холодно,» – сказал Сэм, не потому что ему было действительно холодно, а потому что нужно было сказать что-то, чтобы разрядить напряжение. «Да,» – глухо отозвался Дин. Он посмотрел на Сэма. Лунный свет серебрил его профиль, делал кожу почти фарфоровой. «Пока за окнами снег, засыпает собою двор…» – пришло на ум. Тихая, застывшая красота, хрупкая и временная. Как этот момент. Он видел, как Сэм сглотнул, как его пальцы нервно сжали банку. И Дин понял, что сейчас или никогда. Всё, что копилось месяцами – все взгляды, касания, невысказанные слова, – подошло к краю. «У меня столько эмоций, нужен звукорежиссёр», – думал он с почти истерической иронией. Как расставить всё по полочкам? Как объяснить это безумие? Он медленно, давая Сэму время отодвинуться, если тот захочет, протянул руку и коснулся его щеки. Кожа была прохладной. Сэм замер, его глаза, широкие и тёмные, впились в Дина. В них не было страха. Было ожидание. Предвосхищение. «Сэмми…» – прошептал Дин, и его голос звучал чужим, хриплым от сдерживаемых чувств. Он наклонился. Медленно, преодолевая внутренний вопль всех возможных запретов. Сэм не отстранился. Он закрыл глаза. Их губы встретились. Первое впечатление – холод. «Губы холодный вкус…». От ночного воздуха, от пива. Но за этим холодом мгновенно вспыхнул жар. Дин вел себя неуверенно, он привык целовать девушек в баре после пары стаканчиков, это было быстро, бездумно. Здесь же каждая секунда была наполнена сейсмическим значением. Он чувствовал мягкость губ Сэма, их полную податливость. Он боялся дышать, двигаться. А для Сэма это был целый новый мир. «И ты учишься целоваться». Он следовал за Дином, повторял его движения, неловко, но с пылающей отчаянной искренностью. Его сердце колотилось так громко, что, казалось, будет слышно на весь мотель. В этом поцелуе было всё: и вся их общая боль, и тоска по дому, которого у них никогда не было, и безумная, запретная нежность, и страх завтрашнего дня. Это был поцелуй двух потерянных душ, нашедших друг в друге единственное убежище от бури снаружи. «Тратил тебя впустую, и тратил тебя на дело…» – думал Дин, целуя брата. Все эти годы он тратил Сэма на «дело» – охоту, месть. А теперь… теперь он хотел тратить его на это. На тишину. На тепло. Они разомкнули губы почти одновременно, отдышаться. Лбы соприкоснулись. Их дыхание, сбитое, тёплое, смешалось в облачко на холодном воздухе. «Мы… мы не должны…» – начал Дин, но в его голосе не было убедительности, только смятение. «Знаю,» – быстро выдохнул Сэм, не отодвигаясь. Его рука нашла руку Дина и сжала её. «Но… поздно что-то менять». Дин открыл глаза и увидел в сантиметре от своего лицо брата. Глаза Сэма блесьели в темноте. В них были страх, но и решимость. Решимость семнадйатилетнего, для которого мир ещё может умещаться в объятиях брата. «Время не перемотать, только с радостью вспоминать», – тихо сказал Дин, цитируя строчку, которая внезапно всплыла в памяти. Он знал, что это грех. Знает, что завтра им придется надеть маски, что отец, охота, весь этот адский круговорот никуда не денутся. Знает, что «скоро придется падать и подниматься». Но сейчас, в эту секунду, ему было всё равно. «Что пока тебе 17, ты можешь не стесняться…» Сэм улыбнулся, робко, по-юношески. И снова потянулся к нему. Второй поцелуй был уже смелее. Менее робким. Дин позволил себе углубить его, его рука переместилась с щеки на затылок Сэма, пальцы вплелись в его мягкие волосы. Сэм ответил на давление, его руки ухватились за складки кожанки Дина, притягивая его ближе, как будто боясь, что его унесёт ветром. Они целовались под холодными небесами Небраски, а внизу, в номере, спал их отец, хранитель их проклятого наследия. Они целовались, зная, что этот миг украден у судьбы, у долга, у всего «нормального» мира. Они были просто Дин и Сэм. Не охотники. Не солдаты. Два мальчика на крыше, нашедшие в другом единственное тепло в холодной вселенной. И в этом тепле, в этом запретном огне, горела простая, страшная правда: «Я снова хочу всё вернуть и увидеть твои глаза». Но возвращать было нечего. Была только дорога вперёд. А пока… пока было это. Их тихий бунт. Их первая и последняя любовь, рождённая в мотеле, под звёздами, на краю пропасти. Они просидели так ещё долго, уже не целуясь, просто прижавшись друг к другу, смотря на звёзды. Пиво давно стало тёплым, сигареты забытыми. Ветер усиливался, на востоке небо начало светлеть, предвещая рассвет и возвращение к суровой реальности. Но тайна этой ночи, вкус первого поцелуя, смешанный со вкусом пива и холода навсегда останется с ними. Их личным ковчегом посреди сверхъестественного кошмара их жизни. придумай название для фанфика