Я ослеп.

Ты говоришь, что нет любви во мне. Ты смотришь на меня своими алыми глазами — холодно, спокойно, изучающе — и выносишь этот приговор. Без права обжалования. Без надежды на помилование. Ты ставишь диагноз моей душе, даже не потрудившись приложить стетоскоп. Но разве я, ведя войну с тобою, не на твоей воюю стороне? Скажи мне, Уильям. Эта война, что между нами — эти бесконечные шахматы, эти подначки на месте преступления, эти взгляды, что длятся дольше положенного — разве я хоть раз выбрал не тебя? Разве я хоть раз нанёс удар, после которого ты не смог бы подняться? И не сдаю оружия без боя? Я сдаю его каждый раз, стоит тебе только улыбнуться. Каждый чёртов раз, когда ты склоняешь голову, рассматривая улики, и прядь волос падает на лоб. Я безоружен перед тобой всегда. И ты это знаешь. Вступал ли я в союз с твоим врагом? А у тебя есть враги, Уильям. Те, кто хочет тебя уничтожить. Те, кто видит в тебе угрозу. И я мог бы встать с ними рядом — я же детектив, в конце концов, мне по статусу положено ловить преступников. Но я стою особняком. Я стою там, где ты меня видишь. Где ты можешь до меня дотянуться, если захочешь. Люблю ли тех, кого ты ненавидишь? Я ненавижу их всех. Потому что они отнимают твоё время. Потому что они заставляют тебя хмуриться. Потому что они существуют в твоём мире и занимают место, которое мог бы занять я. И разве не виню себя кругом, когда меня напрасно ты обидишь? Ты обижаешь меня постоянно. Ты делаешь это легко, изящно, даже не замечая. Ты смотришь сквозь меня, когда я говорю что-то не то. Ты переводишь разговор, когда становится слишком лично. Ты уходишь, не прощаясь. И я каждый раз ищу в себе причину. Что я сделал не так? Где переступил черту? Чем заслужил эту секундную холодность в твоих глазах? Я виноват. Я всегда виноват. Просто потому что это ты. Какой заслугой я горжусь своей, чтобы считать позором униженье? Я гордился многим, Уильям. Своим умом. Своей репутацией. Своей независимостью. А теперь? Теперь я ловлю себя на том, что готов унижаться. Готов ловить каждое твоё слово. Готов бежать за тобой по всему Лондону, лишь бы ты обернулся. И в этом нет позора. В этом есть только ты. Твой грех мне добродетели милей. То, что ты называешь грехом — эту твою тёмную сторону, эти планы, эту холодную расчётливость, с которой ты меняешь мир, — я готов целовать. Как реликвию. Как самое святое, что есть в моей жизни. Твои добродетели... они, конечно, прекрасны. Твой ум, твоя элегантность, твоя манера говорить. Но твой грех, Уильям, твоя тьма — вот что заставляет моё сердце биться чаще. Мой приговор — ресниц твоих движенье. Ты даже не замечаешь. Ты моргаешь — и я уже мёртв. Ты поднимаешь взгляд — и я воскресаю. Ты хмуришься — и я готов лезть на стену. Ты улыбаешься краешком губ — и весь мир становится цветным. Ты держишь мою жизнь на кончиках своих пальцев, на изгибе своих губ, на движении своих ресниц. И ты даже не знаешь об этом. В твоей вражде понятно мне одно: ты любишь зрячих. Ты любишь тех, кто видит тебя насквозь. Тех, кто разгадывает твои загадки. Тех, кто не боится смотреть в твои глаза и видеть там правду. Ты любишь равных. Ты любишь сильных. Ты любишь тех, кто может стоять рядом, не падая на колени. А я ослеп давно. Я ослеп в ту самую секунду, когда впервые увидел тебя. С тех пор я ничего не вижу, кроме тебя. Весь мир — просто декорация. Все люди — просто статисты. Все преступления — просто повод прийти к тебе. Я ослеп, Уильям. Я ничего не вижу. Я вижу только тебя. И это — самый страшный приговор, который только можно вынести. Потому что ты никогда не полюбишь слепого.