Шэнь Цзю.

Кислотный туман щипал глаза. Шэнь Цинцю сидел в центре каменной платформы, поджав ноги и обхватив себя руками — единственное положение, в котором удавалось не касаться пола практически ничем. Вокруг, со всех четырех сторон, с едва слышным шипением стекали мутно-зеленые струи. Они падали вниз, в озеро, которое дышало испарениями и изредка выплевывало пузыри, лопающиеся с тошнотворным чваканьем. Здесь не было стен. Только бесконечная серая мгла и этот звук — вечное шипение, будто мир медленно переваривал сам себя. Суд прошел где-то там. В другом мире, где есть свет и люди. Шэнь Цинцю плохо помнил дорогу сюда — его тащили, пинали. Он пробовал считать шаги, чтобы понять, насколько далеко находится, но сбился после сотни, а потом потерял сознание. Очнулся уже здесь. Первые дни он пытался найти закономерность в течении кислоты. Может, она замедляется к ночи? Может, можно перепрыгнуть, если выбрать момент? Но струи текли ровно, не меняя толщины, не отклоняясь. Идеальная тюрьма для всего. Меч отобрали. Слабо звякнуло где-то в груди — то ли от голода, то ли от тоски. Шэнь Цинцю давно перестал понимать, где кончается боль физическая и начинается та, что разъедает изнутри похлеще любой кислоты. Он думал о ней. Цю Хайтан стояла там, в зале, и говорила. Он смотрел на ее губы, такие знакомые, такие родные когда-то, и видел, как они произносят слова, которые режут лучше ножа. Она не знала. Она правда не знала, что делал с ним ее брат. Но разве это имело значение? Для мира имело значение только то, что он сжег дом. Убил. А зачем — никого не волновало. Интересно, она спала с Ло Бинхэ? Наверное. Этот щенок красив, талантлив, у него все впереди. И он умеет мстить красиво, с размахом. Не то что Шэнь Цинцю, который всю жизнь мстил по-мелкому — косым взглядом, язвительным замечанием, лишним наказанием на тренировке. Мелко. Мерзко. Недостойно. Он зажмурился, прижимаясь лбом к коленям. Воспоминания лезли сами, не спрашивая разрешения. Юэ Цинъюань. Как они сидели вдвоем на крыше, совсем детьми, и Шэнь Цзю клялся, что никому не даст его в обиду. Глупый, маленький, нищий мальчишка, у которого ничего не было, кроме этого обещания. Он держался за него, как за единственное сокровище. А потом пришел Ло Бинхэ, и все посмотрели на него. И Юэ Цинъюань тоже смотрел. С гордостью. С надеждой. Шэнь Цинцю тогда впервые почувствовал, как что-то темное поднимается изнутри. Он хотел затолкать этого мальчишку обратно, в небытие, откуда тот пришел. Чтобы снова быть единственным. Чтобы на него смотрели. Зависть — единственное, что у него получалось хорошо. Лю Цинге. Вечно чистый, вечно праведный, с этим своим мечом и правильными принципами. Шэнь Цинцю специально дрался грязно, чтобы позлить его. Чтобы хоть раз выбить из этого идеального лица маску невозмутимости. А когда Лю Цинге умирал у него на руках, заходясь в искажении ци, Шэнь Цинцю вдруг понял, что готов отдать все, лишь бы тот открыл глаза и снова посмотрел на него с презрением. Хотя бы кто-то смотрел. Слезы катились по щекам, падали на колени, и Шэнь Цинцю не вытирал их. Здесь некому видеть. Только кислота шипит, разъедая камень, только мгла клубится, не пропуская света. Он вспомнил, как однажды, еще в доме Цю, его заперли в чулане на три дня. Без еды, без воды, в темноте. Он тогда тоже сидел вот так, обхватив колени, и считал удары сердца. А потом дверь открылась, и вошла она. Хайтан. С лепешкой и фонариком. Села рядом, погладила по голове, сказала: «Я здесь, Цзю, я не дам тебя в обиду». Где ты теперь, Хайтан? Ты принесла лепешку? Глупый вопрос. Она уже выбрала. Шэнь Цинцю поднял голову и посмотрел на стекающую кислоту. Глаза щипало от испарений, но он не отворачивался. Где-то там, за этой пеленой, есть другой берег. Другая жизнь. Другой он — тот, кого не били в детстве, не предавали в юности, не травили в зрелости. Тот, кто умеет любить, не боясь, что любовь обернется ножом в спину. Здесь, на этой платформе, посреди кислотного озера, он мог признаться себе в том, в чем никогда не признался бы вслух. Он хотел бы быть другим. Он пытался. Иногда. Немного. Но жизнь научила его только одному: доверять нельзя никому. Единственный мужчина, которому он научился доверять — Юэ Цинъюань — чудо, которому он до сих пор не находит объяснения. Кислота шипела. Шэнь Цинцю сидел в центре платформы и ждал. Чего — он и сам не знал. Может быть, когда-нибудь струи иссякнут. Может быть, когда-нибудь кто-нибудь придет. Может быть, когда-нибудь он перестанет слышать ее голос: «Я здесь, Цзю, я не дам тебя в обиду». Голос не замолкал. И это сводило его с ума.