Горячая линия для обезьян с гранатами

Сон всегда настигал его обманом. Сначала тяжёлая, свинцовая пустота, глубокая яма небытия, в которую он проваливался после третьего стакана дешёвого виски. Потом — звук. Всегда сначала звук. Щелчок предохранителя. Не своего. Напарника. Справа. В темноте квартиры тело Микки Милковича вздрогнуло, ещё не проснувшись, но уже вцепившись в простыню пальцами, которые помнили форму пистолетной рукоятки. Тишина. Гулкая, натянутая, как струна. И сквозь неё — прерывистое, влажное дыхание. Не своё. Его. С того конца коридора. «Стоп. Стой. Не выходи», — пытался крикнуть мозг, но во сне голосовых связок не было. Было только леденящее знание, которое поднималось из желудка к горлу кислотной волной. Он уже знал, что будет дальше. Он проживал это каждую ночь, но остановить не мог. Тень, вываливающаяся из дверного проёма. Неясная, расплывчатая, но с абсолютно чётким пятном темноты на груди. И этот запах. Сладковато-медный, с горькой цитрусовой нотой. Апельсин. Блять, опять этот ёбаный апельсин. «Нет. Не смотри. Не подходи». Но ноги во сне были предателями. Они делали шаг. Ещё один. Пол под ними был скользким. Липким. От крови. Лицо. Оно всегда поворачивалось в последний момент. И это никогда не было лицо Джейми. Иногда — лицо отца. Иногда — какого-то случайного прохожего. А иногда — его собственное, искажённое немым ужасом. И рот открывался, чтобы сказать… — Нет! — Его собственный хриплый крик вырвал его из когтей сна. Микки взлетел на кровати, как на пружине, сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Грудную клетку сжимал стальной обруч. Холодный, липкий пот заливал спину и шею, приклеивая футболку к коже. Он сидел, тяжело дыша, уставившись в кромешную тьму комнаты, пока глаза не начали различать смутные очертания: силуэт стула, окно, шкаф в углу. Реальность. Грубая, неуютная, но знакомая. Не пахло порохом и цитрусами, пахло пылью, старым деревом и одинокой мужской берлогой. Он сбросил ноги с кровати, упёрся локтями в колени, запустил пальцы в мокрые от пота волосы. «Просто сон. Ёбаный сон. Всего лишь сон». Мантра не работала. В ушах ещё стоял эхо-звон от крика, а под рёбрами тупо ныла знакомая, выгрызающая пустота. Он побрёл на кухню, двигаясь как робот, с трудом координируя конечности, врезался плечом в дверной косяк. Не включая света, налил стакан воды из-под крана, выпил залпом, потом ещё один, пытаясь смыть со слизистых тот призрачный, тошнотворный вкус крови и апельсина. Поставил стакан в раковину с таким звоном, что вздрогнул сам. Включил снова воду, плеснул ледяной в лицо, потёр кожу жёсткими ладонями, пока щёки не загорелись. Сигарета. Это был следующий пункт ритуала. Он достал пачку с подоконника, выбил одну, зажал в губах. Зажигалка сработала с третьего раза — пальцы дрожали. Первая затяжка обожгла лёгкие, вторая принесла долгожданное, никотиновое оцепенение. Он стоял у открытого окна, вдыхая смесь ночной прохлады и дыма, и смотрел на спящий город. Уличный фонарь, единственный источник света снаружи и внутри его квартиры. Темнота скрывает его слабости, прячет по чёрным углам его страхи. Где-то лаяла собака. Мир жил своей жизнью. Нормальной, спокойной. Хорошо, что он съехал из дома и жил один. Сестра бы уже весь мозг проела, просыпаясь вместе с ним от его же ночных воплей. Так и слышал: «Мик, заебал! Иди к психологу! Так можно вообще с катушек слететь, упрямый ты долбоёб!» — подумал Мик, радуясь своему одиночеству. А в голове по-прежнему сидел ебучий психолог с голосом, как гудрон, обёрнутый в бархат. «…ошибка, которая ставит под удар напарника. Вы к какому варианту себя готовите?» — Да пошёл ты, мозгоёб! — прошипел Микки в ночь, выпуская струйку дыма. Он не пойдёт. Ни за что. Он справится сам. Он всегда справлялся сам. Днём было проще. Днём был работающий протокол. Прибыл на базу. Кивнул дежурному. Проверил оружие. Получил задание. Сел в машину с новым напарником, каким-то белобрысым энтузиастом по имени Коди, который слишком много улыбался и слишком часто спрашивал «Всё в порядке?». — Всё нормально, — бросал Микки, утыкаясь взглядом в окно. И поначалу так и было. Пока они патрулировали улицы, пока разнимали очередную пьяную драку у супермаркета, пока гонялись за подозреваемым в угоне (и поймали, чёрт возьми, поймали!). Пока солнце было высоко, а адреналин глушил внутренний гул, — он был Милковичем. Тем самым. Надёжным. Острым. Бесчувственным инструментом. Проблема начиналась в тишине. В момент, когда Коди отлучался за кофе, или когда они просто молча ехали по маршруту. Тогда из щелей сознания выползали обрывки: скользкий пол из сна, пятно темноты на груди, голос в трубке: «…ставит под удар напарника». Он ловил себя на том, что слишком пристально, почти параноидально, следил за Коди. За его движениями, за тем, как тот проверяет задние дворы. Один резкий звук — и мускулы Микки сжимались в пружину, рука тянулась к кобуре. Один раз Коди неожиданно вышел из-за угла, и Микки едва не выхватил ствол. Видел, как у напарника округлились глаза. Слышал свой собственный, хриплый выдох: «Чёрт… Всё нормально.». Коди больше не спрашивал, всё ли в порядке. А потом был Робинсон. Вызов в кабинет после смены. Капитан сидел за столом, как медведь в костюме и сесть не предлагал. —Милкович. Отчёт о твоём обязательном психологическом освидетельствовании не поступил. Опять. —Я работаю над этим, сэр, — выдавил Микки, глядя куда-то в район переносицы начальника. —Нет, Милкович, ты не работаешь! Ты тянешь время, кота за яйца, а меня за последние нервы. Я тебе ясно сказал: или ты идешь к специалисту, которого тебе назначили, или ты летишь с оперативной работы к хуям собачьим прямиком за вон тот стол. Сидишь здесь, — Робинсон ткнул пальцем в пол, — и перебираешь бумаги до тех пор, пока не решишь, что твоё ослиное упрямство дороже твоей работы в поле. Я тебя покрывал после инцидента, но моё терпение не резиновое. Ты — ходячая мина, и я не позволю тебе рвануть рядом с другими. Понятно? Ты последние дни работаешь на патруле, понял? Если не поступит сообщение от психолога о том, что ты идёшь на ёбаную терапию, сидишь тут, как таракан в газетах! В ушах зазвенело. Бумаги. Сидеть здесь. Смотреть в четыре стены, пока другие пашут в поле. Пока Коди пойдёт с кем-то другим, и этот кто-то, может быть, не уследит, не подставит плечо, не… — Я понял, сэр, — голос Микки звучал чужим, ровным, безжизненным. — Я… позвоню. Назначу встречу. — Умный мальчик, — без тени одобрения сказал Робинсон. — Жду подтверждения до конца недели. Свободен. Микки вышел из кабинета, чувствуя, как по спине растекается ледяная волна унижения. Его загнали в угол. Прижали. И единственный выход из этого угла вёл прямо в ёбаный кабинет мозготраха, к тому ублюдку, который уже видел его слабость даже сквозь телефонную линию. Он не хотел идти. Боже, как он не хотел! Но ночи становились длиннее, а тени в них — чётче. И тишина в машине между вызовами начинала звенеть всё громче. И выбор, по большому счёту, был уже не его. Выбор, мать его, без выбора. Вечер опустился на город тяжёлым, грязно-оранжевым закатом, который не сулил ничего хорошего. Сумерки и последующая темнота пугали всё больше. Микки сидел на своём посту у кухонного окна, наблюдая, как свет медленно уступает место сизой, беспросветной темноте. Такая же тьма затягивала и его изнутри, липкая и знакомая. На столе перед ним лежал смартфон, экран которого погас несколько минут назад. Рядом — смятая памятка из отдела кадров, с выделенным жёлтым маркером: Галлагер, Йен. Служба психологической поддержки. Очные консультации: СР, ПТ, 14:00–18:00. Запись обязательна. Каждая буква казалась ему личным оскорблением. Он сделал ещё один глоток дешёвого виски прямо из горла. Жидкость обожгла горло, но не принесла желаемого оглушения, лишь подчеркнула горечь. Либо бумажная хуйня, либо кабинетный мозгоёб. — Блять, — прошипел он в тишину кухни, хрипло и безнадёжно. Его пальцы, грубые и покрытые мелкими шрамами и партаками, как напоминание ублюдского детства и юности, сжали телефон так, что корпус затрещал. Он ненавидел эту слабость. Ненавидел необходимость. Ненавидел засранца с его «выбором без выбора» и спокойным голосом, который резал уши как пенопласт по стеклу. Но больше всего он ненавидел ту пустоту за грудиной, которая с каждым днём расширялась, угрожая проглотить его целиком, а заодно и того болтливого пацана Коди, и карьеру, и всё, что у него ещё оставалось. Бумаги. Мысль о них заставила его снова сглотнуть ком. Сидеть в четырёх стенах, перебирать чужие отчёты, слышать, как за дверью живёт настоящая работа… Это было хуже любого кошмара. Хуже панических атак. Это была смерть при жизни. С отвращением, как будто набирал номер наркодилера, он тыкал пальцем в экран, заново включая его. Свет гаджета ударил в глаза. Он пододвинул мрачную бумажку ближе и набрал номер. Микки поднёс трубку к уху и сердце, предательски, заколотилось где-то под кадыком. Гудки. Один. Два. Он уже почти надеялся, что никто не возьмёт. — Алло. Голос. Тот самый. Низкий, ровный, без тени сонливости или раздражения, хотя на часах было почти десять вечера. В нём не было ни «служба психологической помощи», ни «что у вас случилось». Просто — «алло». Как будто ждал. Микки на секунду потерял дар речи, а язык прилип к нёбу. —Это… Милкович, — выдавил он, и его собственный голос прозвучал хрипло, чужим. —Мм, — последовал мгновенный ответ. Никакого «рад вас слышать». Никаких игр. — Решили? Микки почувствовал, как скулы свела судорога. Он ненавидел эту прямоту. —Похоже, что у меня нет выбора, — проскрипел он. —Выбор всегда есть, — парировал Йен, и в его тоне промелькнула знакомая, стальная нотка. — Вы можете выбрать кабинет и бумаги. Многие так и делают, ведь это безопаснее и спокойнее. Тишина. Микки сжал телефон так, что костяшки побелели. —Чёрт с тобой. Когда? На том конце короткая пауза, будто проверяет расписание. —Пятница. Три часа дня. Вы свободны? — Вопрос был чисто техническим, без интереса. —Если скажу, что нет? —Тогда следующее свободное окно через две недели. Но, — голос Йена стал на полтона суше, — капитан Робинсон, кажется, ждёт подтверждения до конца этой недели? Так что решайте: наш совместный сеанс или хроническое плоскожопие в отделе за разбираем чужих отчётов. Ещё один удар ниже пояса. Он знал. Блять, он всё знал про него и его нежелание быть офисной крысой. —Пятница. Три. Ладно, — пробурчал Микки, чувствуя, как волна унижения накрывает с головой. —Отлично. Адрес: 14-й участок, 3-й этаж, кабинет 308. На проходной будет пропуск для вас, просто скажете имя. Если передумаете — предупредите, но не позже чем за два часа. Моё время тоже ценно. Всё понятно? Это был не диалог. Это была отдача чётких инструкций солдату перед вылазкой. —Понятно, — сквозь зубы выдавил Микки. —Жду вас, Милкович. До пятницы. Щелчок. Соединение разорвалось. Микки медленно опустил руку с телефоном на стол. Звонок длился меньше минуты, но он оставил после себя ощущение, будто Микки только что подписал капитуляцию. Он проиграл. Не Робинсону. Не системе. Тому придурку-психологу, который, кажется, видел его насквозь даже по телефону. Он поднял бутылку, чтобы сделать ещё глоток, но остановился. Поставил её обратно. Вместо этого взял пачку сигарет и выбил одну. Зажёг, затянулся, глядя в темноту за окном. Пятница. Три часа дня. Адрес был уже вбит в его память, как приговор. Осталось только дожить.

***

Йен. Пятница, 14:55. В кабинете 308 пахло не моргом. Йен терпеть не мог этот стерильный миф о том, что все доктора пахнут либо антисептиком, либо, прости Господи, формалином. Здесь, в его кабинете, пахло тишиной. Не той, что на телефоне, а живой, наполненной дыханием, той, что оседает пылью на мебели между визитами клиентов. Он провёл ладонью по столешнице, смахнув невидимые соринки. На столе стоял бумажный стакан с остывающим кофе и лежал всё тот же чёрный блокнот. На стене тот самый ёжик под зонтиком, только уже в виде картины, а не стикера. В рамке, под стеклом, ровно над креслом Йена. Он не волновался. Это было глупо. За три года через этот кабинет прошли десятки «Милковичей» — колючих, злых, сжатых в комок боли и гордости. Протокол был отточен: дать выговориться, принять агрессию, найти трещину, аккуратно ввести туда лекарство в форме вопроса. Но этот… Этот зацепил. Не грубостью, а напряжением. Тем, как в его голосе на телефонной линии сквозила не просто злость, а какая-то отчаянная, яростная попытка остаться на плаву в одиночку. Йен знал этот тип. Самые сложные. Самые интересные. И, увы, самые рисковые. С такими пиздецки трудно, но в тоже время интересно работать. Когда Йен только начинал свою практику с личными сеансами, он побаивался вот таких. Боялся не найти у ним подход, сорвать линию терапии, не суметь помочь, а лишь утвердить мнение окружающих в том, что психологи это эфемерность и дань моде, но никак не рука помощи в реабилитации после кризиса. Боялся очернить своё имя и имена других терапевтов-психологов своим неумением докопаться до сути и удалить ту раковую клетку, что не даёт спать по ночам, тревожит круглосуточно и в корне меняет качество жизни не только самого терапевтируемого, но и его окружение. Он посмотрел на часы. 14:57. Милкович будет точен. Такие всегда пунктуальны — воинский долг даже перед ненавистным ритуалом будет выполнен без лишних ужимок. Этот придёт вовремя, чтобы всласть упиваться своей крутизной тут, в кабинете. Показать всем и вся, кто тут ахуенный брутальный мужик, а кто пуговичка от кальсонов. Йен откинулся в кресле, принял нейтральную, открытую позу. Ждал. Не как палач. Как хирург, который уже видит скальпель в своём воображении и знает, где будет первый разрез. Микки. Пятница, 14:58. 14-й участок давил на психику даже снаружи. Унылое кирпичное здание, похожее на гигантский зубец тюремной стены, где он бывал по малолетке пару раз в юности. Микки стоял перед входом, затягиваясь последней сигаретой так, будто хотел всосать её всю сразу за одну затяжку. Каждая клетка тела вопила, чтобы он развернулся и ушёл. Но призрак Робинсона с папкой «бумажной работы» был сильнее. — Пропуск, — буркнул он дежурному в стеклянной будке, сунув своё удостоверение под стекло. Пожилой офицер с лицом, видавшим виды, взглянул на него, на список на столе, потом снова на него. —Милкович? К Галлагеру? — в его голосе промелькнуло нечто среднее между пониманием и жалостью. Это бесило больше всего. — Третий этаж, налево. Кабинет 308. Не опоздайте, он не любит ждать. «А я хуй бы сломал, бежамши, если бы он любил», — пронеслось в голове, но Микки только кивнул, хватая обратно удостоверение и временный пропуск. Лестница. Он сознательно избегал лифта — металлическая коробка могла спровоцировать панику. Шаги по бетонным ступеням отдавались в тишине пустого коридора гулким эхом, будто стук его собственного сердца, вынесенного наружу. Тук. Тук. Тук. Отсчёт последних секунд перед казнью. Третий этаж. Длинный, пустой коридор с рядами одинаковых дверей. Из-за одной доносился сдавленный женский плач. Из-за другой — монотонный голос. Микки шёл, глядя прямо перед собой, не поворачивая головы. Его собственная тень, искажённая светом из окон, плыла впереди, как проводник в ад. 308. Простая табличка. Ни имени, ни звания. Просто цифры. Он замер перед ней, сжав кулаки. В ушах снова зазвучал тот голос: «Жду вас, Милкович». Спокойный. Контролирующий. Всезнающий. Он глубоко вдохнул, наполняя лёгкие остатками воли и ровно в три часа, как по приказу, трижды коротко и жёстко постучал костяшками пальцев в дерево. Пауза. Длиннее, чем должна была быть, рассчитанная, чтобы дать ему прочувствовать ожидание. Потом из-за двери раздался тот самый голос, чуть приглушённый, но абсолютно узнаваемый: — Входите. Микки толкнул дверь. Она открылась беззвучно, на хорошо смазанных петлях. Кабинет оказался… не таким. Не стерильно-больничным. Уютным, в каком-то потёртом, небрежном смысле. Книги на полках, дурацкий ёжик с зонтом на стене, запах старой бумаги и кофе. И в центре этого всего — он. Рыжий. В тёмном джемпере и джинсах. Сидел в кресле, не за столом, а чуть в стороне, оставив для него второе кресло напротив. Смотрел на него не как на пациента, а как на интересную задачу. В его зелёных глазах не было ни жалости, ни осуждения. Интерес. Холодный, аналитический, почти хищный. — Милкович. Садитесь, — сказал Йен, кивнув на свободное кресло. — Вы пунктуальны. Это хорошее начало. Означает, что вы хотя бы уважаете моё время. Давайте посмотрим, сможем ли мы найти что-то, что вы будете уважать и в этом процессе. Микки закрыл за собой дверь, завершив ритуал заточения. Теперь они были одни в этой тихой, пахнущей бюрократией клетке. Путь к отступлению отрезан. Оставалось только сесть и начать эту пародию на спасение. Милкович тяжело опустился в кресло, откинувшись на спинку, заняв максимально закрытую, агрессивную позу. Ноги широко расставлены, руки скрещены на груди, взгляд — бронебойный, направленный прямо в лоб противнику. «Ну что, мозгоправ, — думал он, ощущая, как адреналин начинает гасить дрожь в коленях. — Попробуй меня расковырять. Посмотрим, кто кого». Йен, кажется, прочитал эту мысль на его лице. Уголок его рта дрогнул, но не в улыбку. В нечто, напоминающее начало долгой, но увлекательной игры на самом сложном уровне прохождения. — Итак, — начал Йен, его голос зазвучал тихо, но чётко заполнил пространство между ними. — Правила просты. Это не допрос. Вы не обязаны говорить. Но раз уж вы здесь, давайте не будем тратить время на демонстрацию того, какой вы крутой и как вам всё похуй. Это я уже видел множество раз от других клиентов и слышал это от вас в наушнике в наш первый контакт. Давайте начнём с чего-то настоящего. Например, с того, что вы чувствуете прямо сейчас. Не «злюсь» или «нервничаю». Конкретнее. Что вы ощущаете физически? Здесь, — он легонько постучал пальцем по своему собственному солнечному сплетению. Первый выстрел был сделан. И он пришёлся точно в цель. Микки почувствовал, как под рёбрами сжимается тот самый холодный, каменный ком. Он хотел огрызнуться, сказать «ничего», но ложь застряла в горле, потому что этот взгляд, этот спокойный, всевидящий взгляд, уже знал правду. Ту самую, от которой Микки бежал сам и которая душила его ночами. Йен видел, как под кожей на скулах Микки заплясали мелкие мышечные подёргивания. Классика. Гнев, вскипающий там, где должна быть речь. Он уже видел эту реакцию у десятков мужчин в форме: сначала попытка запугать, потом ступор, когда запугивание не срабатывает. — Физически? — голос Микки был низким, сиплым, будто он целый день кричал или наоборот, слишком долго молчал. — Чувствую, что трачу время. И что здесь душно. — Замечательно, — кивнул Йен, как будто получил ценный научный образец. — «Душно» — это про недостаток кислорода или про ощущение ловушки? И «трачу время» — чьё? Моё или своё? — Твоё, наверное, не жалко, — выстрелил Микки, и в его глазах вспыхнул знакомый огонёк бравады. Видимо, тот самый, что горел в нём во время их первого разговора по телефону. — Сидишь тут, цветочки поливаешь, психов выслушиваешь. Лёгкая работёнка. Йен не стал спорить. Он наклонил голову, будто рассматривая странный экспонат. Этакий энтомолог, поймавший в ладошку редкой красоты паучка. Паучок делает вид, что адски ядовитый, но по факту, учёный-то знает, что это лишь маскировка для глупых птиц, чтобы не сожрали. Безобиден, как бабочка-капустница. —Интересная теория. А вы когда-нибудь пробовали «поливать цветочки», когда каждый из них рассказывает, как пахнут его собственные кишки после того, как их прострелили на парковке? Или как звучит голос напарника, когда он в последний раз зовёт тебя по имени? — Он спросил это абсолютно нейтрально, без упрёка. Как констатацию факта. — Это мой «полив». Ваш — пули. Разница лишь в калибре и в том, что после моих «поливов» люди иногда снова начинают спать по ночам, включая таких упрямых ослов, как вы. Микки откинулся в кресле, будто от физического толчка. Его броня дала первую тонкую трещину, не толще волоса. Он искал слабое место для контратаки, сканируя Йена взглядом. Одежда, поза, лицо… —А ты сам-то спишь по ночам, рыжий? Или только другим советы даёшь? — его тон стал язвительным, личным. — Или, может, тебе помогают заснуть… особые методы? Догадываюсь, какие.— Радар Милковича работал без сбоев, хоть он и просиживал «в шкафу» свою личную интимную жизнь. Он мог с одного взгляда узнать «своих», а этот был свой в доску, в смысле ориентации. Нет, его ничего не выдавало явно, но Микки сразу понял, что этот психотерапевт предпочитает мужские члены и задницы. Вот оно. Солдат растерял свои гранаты и теперь пытается расцарапать лицо ногтями или ухватить за волосы, как пьяная баба в неумелой драке. Йен поднял бровь. Первый низкий удар. Предсказуемый. Почти детский. —«Особые методы»? — он сделал паузу, демонстративно задумавшись. — Вы про медитацию, тёплую ванну с лавандой или про активный гей-секс? Просто уточняю, чтобы правильно ответить. Если про последнее — то нет, не помогают. Слишком отвлекают. А вот лаванда — действительно расслабляет. Рекомендую. Хотя на вас, — его взгляд скользнул по зажатой позе Микки, — даже сандал пах бы сигаретами и злостью. Но это тоже аромат. Просто он на любителя. Он ответил так легко, с такой готовностью принять и обезвредить удар, что Микки на секунду опешил. Его собственный выпад, рассчитанный на то, чтобы задеть, споткнулся о стену абсолютного принятия и был обращён против него же. Он почувствовал себя идиотом. —Забавный ты, — прошипел Микки, но агрессия в его голосе стала беспомощнее. —Не забавный. Профессиональный, — поправил Йен. — Моя работа — не краснеть и не злиться, когда клиенты пытаются меня задеть. Это как если бы сантехник обижался, что из канализационной трубы течёт дерьмо. Бессмысленно. А теперь вернёмся к вам. Вы пришли сюда, потому что капитан Робинсон приказал. Потому что у вас проблемы со сном. Потому что вы на грани того, чтобы подставить или нового напарника, или себя. Это факты. Вы можете злиться на меня, на Робинсона, на всю эту систему. Но злость — это топливо. И оно у вас явно есть и, судя по всему, в переизбытке. Вопрос: на что вы его потратите? На то, чтобы сидеть тут и пытаться уколоть меня моей ориентацией, — он сказал это слово совершенно без напряжения, как «цвет волос», — или на то, чтобы за час выжать из этой бессмысленной для вас встречи хоть что-то, что облегчит вашу собственную жизнь? Выбор, кстати, всё ещё ваш. Мы можем потратить остаток времени на выяснение, кто из нас больше «мачо». Но я предупреждаю: в соревновании по бессмысленной демонстрации тестостерона я уже сдаюсь. Вы победили. У вас яйца, наверное, титановые. Довольны? Можно теперь о деле? Йен говорил не повышая голоса, но каждое слово било точно в цель, обнажая абсурдность сопротивления Микки. Он не защищался. Он разбирал его защиту по винтикам, кирпичик за кирпичиком, с холодным, почти инженерным расчётом и интересом. Микки молчал. Его скрещенные на груди руки опустились. Он чувствовал себя не солдатом на поле боя, а ребёнком, у которого отобрали игрушечный пистолет и объяснили, что это всего лишь пластмасса. Его гнев был беспомощен. Его попытки задеть — смешны. Обескураженный, он выдохнул, и впервые за весь разговор в его позе появилась тень настоящей, не наигранной усталости. —Ладно, блять, — пробормотал он, глядя в пол. — О деле. Только… без этого психологического высера. Говори нормально. — Нормально? — Йен позволил себе лёгкую, почти невидимую улыбку. Победа. Маленькая, но важная. — Хорошо. Давайте по-простому. Расскажите мне не про тот день. Расскажите про день после. Самую первую, самую идиотскую мысль, которая пришла вам в голову, когда вы проснулись утром и поняли, что всё это не сон. Это был неожиданный ход. Не «как ты себя чувствовал», не «расскажи о товарище». А про идиотскую мысль. Что-то настолько человеческое, негероическое, что это невозможно было сфальсифицировать. Микки замер. Его взгляд стал невидящим, уставился куда-то в пространство между ними. Он боролся сам с собой, челюсть снова напряглась. —…Что надо было купить молока, — выдавил он наконец, почти шёпотом. — Блять. В холодильнике кончилось молоко. И я подумал: «Надо зайти, купить». А потом… потом дошло. Йен кивнул, как будто услышал именно то, что хотел. —Отличная мысль. Абсолютно нормальная. Мозг, когда сталкивается с чем-то, что он не может переварить, хватается за рутину. За список покупок. За необходимость купить молока. Это не про неуважение. Это про то, что жизнь, даже сломанная, пытается продолжать течь. Как ручей, который обходит камень. Вы помните, какое нужно было молоко? Процент жирности? Микки смотрел на него, совершенно сбитый с толку. Его готовили к допросу, к копанию в ране. А этот псих спрашивал про жирность молока. —…Два с половиной. Обычное, — автоматически ответил он. —Вот видите, — Йен откинулся в кресле. — Вы помните. Значит, какая-то часть вас в тот день всё ещё была жива. Не солдат, не скорбящий товарищ. А человек, которому нужно молоко для кофе. С этого и начнём. Не с того, как вы потеряли напарника. А с того, как вы в тот день чуть не купили молоко жирностью 2,5%. Всё остальное… приложится. В кабинете повисла тишина, но уже не враждебная. Напряжённая, хрупкая, но иная. Микки сидел, переваривая сказанное. Его «качели», на которые его посадил Йен, качнулись в неожиданную сторону. От бравады — к абсурду. От злости — к растерянности. И это было страшнее любой конфронтации. Йен наблюдал за ним, уже составляя в голове план следующего хода. Первый раунд окончен. Броня дала трещину. Теперь нужно было очень аккуратно, под шутки и сарказм, начать заливать туда свет. Вернее, свет там был, внутри этого колючего, агрессивного человека. Просто он был выключен, а Йен должен зайти внутрь и поднять рубильник вверх. Микки даже рот приоткрыл от всего того сюра, в который погружал его этот мозгоправ. Но сюр этот был каким-то правильным, что-ли. Как теория Хаоса. Кажется, что всё вокруг, это полный неконтролируемый пиздец, а в итоге, всё равно будет конечный результат, который непременно случится, так или иначе. И тогда всё то, что было абсолютно нелогично и непредсказуемо обретёт смысл всех тех движений, что происходили до этого. Именно для этого результата. Йен видел непонимание и даже панику в глазах сержанта, сидевшего сейчас напротив него. Если бы у него не было такого опыта за плечами, наверное, он закончил бы этот сеанс, пусть и на двадцать минут раньше, дабы окончательно не спугнуть и так несмелого человека. Но его практика не дала этого сделать и Йен продолжил вносить свой хаос в голову Микки. — Прежде чем вы сбежите, занеся меня в чёрный список навсегда, ответьте на два вопроса. Не о том дне. Не о напарнике. Не о чувствах. Микки замер, настороженно. «Вот, началось», — пронеслось у него в голове. Он вздёрнул подбородок, готовый к новой атаке. —Каких ещё? — буркнул он, скрестив снова руки на груди. Броня снова попыталась сомкнуться, но уже не так монолитно. На первых этапах обучения, Йену говорили, что таким образом человек закрывается и его нужно открыть для себя. Самое простое — попросить развязать узел рук на груди. Только много позже, уже практикуя, Йен понял, что это всё полная хуйня. Узел внутри, и развязать его можно только по доброй воле. Микки мог хоть ноги узлом завязать, хоть голову в жопу засунуть — Галлагеру было похуй на этот жест. Он лез глубже, в самую суть, в печёнку. А руки и сами по себе скоро развяжутся. Йен остался сидеть, его поза была расслабленной. Он посмотрел на Микки так, будто разгадывал несложный, но занятный ребус. — Первый: какая песня или мелодия застревает у вас в голове, когда вы особенно злы? Не та, которую вы включаете специально. Та, которая лезет сама. Как назойливый сигнал из радиоэфира. Микки моргнул. Из всех вопросов, которых он боялся… этого не было в списке. —Я… не знаю, — выдавил он, и это была правда. Он никогда не задумывался. —Неужели? — Йен слегка наклонил голову. — Проверьте. Прямо сейчас. Вы злитесь на меня? Немного? Микки почувствовал, как знакомое раздражение кольнуло его под ложечкой. Да, чёрт возьми, злится. На этот спокойный тон, на эти дурацкие вопросы… —…Да. —И что? В голове тишина? Или что-то играет? Остаток джингла из рекламы, марш, тяжёлый рифф, детская считалка? Микки замер, прислушиваясь к внутреннему шуму. И… да. Чёрт. Откуда-то из глубин памяти, поверх злости, выполз обрывок идиотского мотива. —…Эта, блять, «беби шарк»… из дурацкого детского мультика, — он выпалил это с таким же недоумением, с каким раньше говорил про молоко. —«Беби шарк»! — Йен кивнул, как будто получил важное подтверждение своей теории. — Прекрасно. Значит, ваша злость имеет саундтрек. Это уже что-то. Теперь второй вопрос. Когда вы в последний раз ели что-то действительно вкусное? Не чтобы забить желудок. А чтобы получить удовольствие. И что это было? Микки смотрел на него, будто тот говорил на древнешумерском. Вкусное? Удовольствие? Его жизнь в последние месяцы делилась на «топливо» (фастфуд, консервы) и «алкоголь» (который не в счёт). —…Не помню, — честно сказал он, и в его голосе прозвучала не агрессия, а какая-то растерянная пустота. —То есть, вы позволяете себе злиться под назойливый саундтрек из мультика для малышни, но не позволяете съесть кусок хорошего стейка или пирог с вишней? — Йен поднял бровь. — Интересное распределение ресурсов. Злость — пожалуйста, с фоновой музыкой. Удовольствие — нет, спасибо, не до жиру. Вывод: вы всё ещё на войне. Даже наедине с собой. Война — это скудный паёк и адреналин. Мир — это возможность выбрать еду просто потому, что она нравится. Пока вы отрицаете второе, первое будет съедать вас изнутри. Вот и всё на сегодня. Подумайте над этим. И над «Беби шарк», конечно. Он снова сделал паузу, глядя, как эти простые, бытовые вопросы производят в голове Микки эффект разорвавшейся бомбы замедленного действия. —Можете идти, Милкович. И да… если будете выбирать между стейком и пирогом, — он едва заметно улыбнулся, — я голосую за пирог. В нём больше сахара, а сахар благостно влияет на уровень гормонов удовольствия. До встречи. Или не до. —продолжил настаивать рыжий видя, что Мик не шевелится с места. — На сегодня, пожалуй, достаточно, — снова настаивал голос Йена, ровно, как будто они только что обсудили погоду, а не жирность молока в день психологической катастрофы. Он не стал ждать ответа, просто аккуратно закрыл свой чёрный блокнот, куда за весь час не сделал ни единой записи. — Вы продержались. Даже немного пошли на контакт. Для первого раза — перебор. Микки, всё ещё находящийся в состоянии лёгкого ступора, медленно поднял на него взгляд. —Это… всё? — в его голосе звучало неподдельное недоумение. Где был допрос? Где слёзы и размазывание соплей по лицу? Где хотя бы один дурацкий тест? —Всё, — подтвердил Йен, поднимаясь. Он подошёл к небольшому боковому столику, где стоял термос. — Чай? Или кофе? Без психотропов, обещаю. Хотя, учитывая вашу реакцию на лаванду, боюсь предлагать травяной. — Нет, — резко отрезал Микки, вскакивая на ноги. Его тело, освобождённое от необходимости держать оборону, вдруг ощутило всю накопившуюся усталость. Он чувствовал себя вывернутым наизнанку, но без боли. Скорее, как после странной, очень лёгкой операции, после которой непонятно, что именно вырезали. — Мне… надо идти. — Конечно, — кивнул Йен, оставаясь у столика. Он не стал протягивать руку для прощания. — Ваш следующий визит — через неделю, в это же время. Если, конечно, не предпочтёте карьеру охранника в торговом центре. Слышал, там форма идиотская, но зато можно спать на ходу. А кошмары, правда, преследуют и там. Микки замер у самой двери, схватившись за ручку. Это был последний, точный выстрел. Как этот ёб… как он узнал? —Не приду, — буркнул он в дверь, больше себе, чем Йену. —Знаю, — просто ответил тот сзади. — Но дверь будет открыта. На всякий случай. Микки вывалился в коридор, захлопнув дверь так, что приоткрытое на проветривание окно захлопнулось от сквозняка и бренькнули ручки в подстаканнике на столе. Воздух снаружи, пахнущий также пылью и бюрократией, показался ему глотком свободы от кабинета 308. Он почти побежал к лестнице, торопясь стряхнуть с себя липкое, странное ощущение этого часа. «Никогда. Ни за что, блять!!! Ни-ког-да», — стучало в висках в такт его шагам. Лучше уволиться. Лучше пойти грузить ящики. Лучше что угодно, чем позволить этому рыжему ублюдку с его спокойными глазами и вопросами про молоко снова залезть туда, куда Микки сам боялся заглядывать.