Школьный переполох

Она не оглядывается — только чуть слышно выдыхает воздух, всё ещё чувствуя тепло чужих пальцев, как будто всё ещё держащих её ладонь. Уходя, она не замечает одного: Женя следит за ней взглядом, пока она не исчезает за углом школьного здания. А потом, уже развернувшись у школьного забора, она выдыхает тоже. Она идёт по улице, не спеша. По обе стороны – тихие дома, деревья, фонари. Изредка мимо проезжают машины; раз-другие школьники возвращаются домой. Но Женя не всматривается в лица — только идёт, согнув голову, чуть пряча её в вороте худи, а руки глубоко в карманах. Тишина окружает её со всех сторон Прошло 2 недели, никаких интересных моментов с того дня не происходило.Начало октября.Где-то вдали — звон будильника. Он повторяется снова и снова, пока Горе не просыпается, садясь в кровати. Отпускает голову на подушку и коротко выдыхает. На улице светло — утро. Где-то слышен тихий щебет птиц за окном, но Горенская только переворачивается на другой бок, пододвигая голову ближе к подушке. Сон ещё тянет её обратно. — Блять… — бурчит Горе, резко отшвырявая одеяло. — Утро, ты меня ненавидишь. Будильник всё орёт. Она тянется к нему и гасит его тычком ладони. — Вот же жестокость какая… В семь утра? Кто вообще встаёт в семь? Но уже сидит на краю кровати, растирая лицо руками. Вздыхает. Поднимается. — Ладно... И бредёт к умывальнику – хмуро, но живее некуда. Умывалась, плескала водой в лицо, смотрела в зеркало — на мешки под глазами и растрёпанные волосы. — Ну ты и ужас, — пробормотала она себе отражению. Потом натянула свитшот с капюшоном — тот самый, поношенный до дыр, но тёплый. Старенькие джинсы. Чистые носки нашлись не сразу: один оказался под кроватью. В комнату заглянула Тася — уже одетая и с печенькой во рту. — Ты ещё жива? Горенская бросила в неё тапком: — Уйди. Солнце ещё даже нормальн о не взошло. Тася посмеялась, уворачиваясь. — Ты бы видела себя утром. Это нечто. С утра ты похожа то ли на злого тролля, то ли на недовольного демона из преисподней. Горе фыркала ей в ответ: — Иди уже в школу, бесенок. Печеньку свою возьми, а не мои тапки жуй. Так они и пошли в школу,у Горе в наушниках играли "Нервы-Ты бы охуела",а в голове крутился лишь один образ,но какой,никто не знал.Тася же шла рядом,и болтала без умолку На улице — октябрь. Листья шуршат под ногами, воздух резкий, но не злой. Солнце светит сквозь тонкие облака. Горенская идёт в наушниках, голова чуть опущена, пальцы постукивают по карману в такт песне: «Ты бы охуела…» Тася болтает без остановки — про новый сериал, про то, как Алёна стала странно спокойной на уроках («Прям не она!»), про Женю — что та теперь ходит одна и с кем-то переписывается. — Представляешь? Вчера видела её за углом школы. Смотрит в телефон и... улыбается! Прям реально! А ведь раньше только циник из бандита была! Фиолетоволосая слушает молча. Только один раз кивает — будто подтверждает факт. Но глаза её блуждают где-то далеко от Тасиных слов. И образ… тот самый... снова прокручивается у неё в голове:Смех.Рука на плече.Случайный взгляд через весь коридор. Кое-что щемит внутри. Маленькое. Горячее.Назвать нельзя. А она просто надевает капюшон поглубже и думает: Держи себя в руках. Дойдя до школы, Тася достала телефон из кармана и начала писать Алёне,потому что на привычном месте не нашла её Горе не особо следила за перепиской подруги, просто стояла рядом и смотрела вдаль: на школьное здание, на другие группы учеников рядом. И всё же она успела заметить, что Алёны здесь нет. Это не удивляло: раньше она вообще редко шла в школу вместе с ними — и уж слишком часто в последнее время вообще опаздывала. Но всё равно… Горенская чуть нахмурилась. — Что, опять опоздает? — Вообще не отвечает-говорит неудомевая Тася Горе усмехнулась. — Может, проспала? Тася хмыкнула и снова нажала на экран телефона, набывая следующее сообщение. — Поскорее бы уже прозвенел звонок, — пожаловалась она, откидывая телефон в карман. Горенская только пожала плечами. — Так обычно. Раз не отвечает — значит, спит как убитая. Прозвенел звонок на урок физики Тася быстро убрала телефон в карман. — Пошли, а то опоздаем. Фиолетоволосая кивнула, чуть поправив наушник в ухе. По её лицу не читалось ни эмоций, ни признаков усталости от раннего подъема — она всё ещё была хмурой и сонной, но уже не такой. Спустя две минуты девушки зашли в кабинет,и обнаружили,что в классе уже собрались все:Женя сидела с Сашей.Мироненко взглядом начала сканировать Тасю,затем Горе,но на фиолетоволосой задержала свой взгляд дольше обычного,на что та фыркнула и показал средний палец голубоглазой.Женя же сидела в телефоне,Алёны не было в кабинете. Мироненко, увидев жест Горенской, лишь приподняла бровь — хладнокровно, с лёгкой насмешкой. — Ого. Утро началось весело. Женя подняла взгляд от телефона — коротко окинула класс глазами. Заметила отсутствие Алёны. Её лицо почти не дрогнуло… но пальцы на экране замерли на секунду. Горе прошла к своей парте, громко хлопнув портфелем по столу. — Если кто-то хочет получить в глаз — продолжайте так смотреть. Мироненко усмехнулась и отвернулась первой. Тася уселась на своё место, бросив взгляд на часы на стене. — Алёны всё ещё нет, — заметила она тихо. — Значит, проспала, — согласилась Горенская Она скрестила руки на столе и чуть нахмурилась: — Или вообще не придёт. — А на сообщение так и не ответила — Сказала с настороженностью Тася — Может, случилось что? Горе не отвечает.Женя опускает телефон экраном вниз и смотрит на дверь. Тихо. Слишком тихо. Саша замечает это, наклоняется к ней: — Ты ждёшь кого-то? Женя чуть поворачивается, бросает на неё короткий взгляд — без раздражения, но и без тепла. — Никого не жду, — говорит она спокойно. Но её пальцы всё ещё лежат на углу парты… будто готовы вскочить при первом звуке шагов за дверью. Вдруг — скрип двери. Все замирают. На пороге — Алёна. Сумка на плече, взгляд чуть тяжёлый, будто не выспалась… или выспалась слишком глубоко, чтобы чувствовать усталость. Она оглядывает класс — медленно, почти механически. Глаза зацепились за Женю. Женя не отводит взгляда. Молчит. Смотрит в упор. Алёна делает шаг внутрь... и тихо говорит: — Простите за опоздание. Кое-что всё-таки действительно произошло Всё началось утром. Громкие голоса — ещё до будильника. Отец кричал, мать плакала. Алёна стояла в дверях своей комнаты, прислонившись к косяку, с телефоном в руке и наушниками на шее. Она не спрашивала. Просто слушала. Потом отец вышел из гостиной с её сумкой — той самой, из-под кровати. Та самая, которую она собирала «на всякий случай». Та же чёрная футболка поверх пижамы... те же штаны... Он бросил сумку прямо перед ней: — Уходи. И больше не возвращайся. Алёна даже не дрогнула. Только посмотрела ему в глаза и тихо сказала: — Я ничего тебе не сделала. — Ты всё испортила! — закричал он. — Не смей больше приближаться к своей матери! Тебе здесь нет места! Она медленно подняла сумку… затянула молнию до конца… повесила на плечо. Он всё ещё кричал — что-то о том, что не хочет её больше в своём доме. Что она только портит жизнь «его семье». Что «она больной человек». Где-то за всем этим её мать плакала — почти хныкала, прося успокоиться. Алёна слушала эти слова сквозь сон, ещё не веря, будто это всё происходит с ней. Сумка тяжело висела на плече. Алёна стоит у двери. Она выглядит устало: подрагивает веки, руки сжаты в карманах, взгляд приклеен скорее к полу, чем к лицам одноклассников. Все смотрят на неё молча — никто не заговаривает. Кажется, даже Горенская забыла про своё ехидство. Только Жене не спускает с неё глаз. Алёна медленно отлепляет взгляд от пола... — Нуу, проходи... — говорит учитель, указывая на класс Алёна медленно заходит внутрь. Шаги — тяжёлые. Из кармана выглядывает ушко стареньких наушников. Садится за ближайшую парту — ту, за которой сидит Тася. Спина прямая, пальцы — чуть сжимаются. Она опускает голову. В классе тишина. Даже Тася не говорит. Только смотрит — тревожно, с затаённым дыханием. А Женя… всё ещё не отводит взгляд. Пальцы её сами собой впиваются в край парты — слишком крепко. Что-то внутри щёлкает. И она понимает: Это не просто опоздание. Тася осторожно трогает Алёну за плечо — Эй.. — Тихо шепчет Ежова — Ты в порядке? Что то случилось? Алёна не сразу реагирует. Плечо под рукою Таси дрогнуло — чуть, почти незаметно. Она медленно поворачивает голову. Секунду смотрит на неё — глаза пустые, но будто наполненные чем-то глубоким и тяжёлым. — Меня выгнали из дома, — говорит она шёпотом. Тася подавилась воздухом. — Что?.. — выдыхает она, не веря, но слишком шокированно, чтоб звучало вопросительно. Алёна кивает — чуть. Но выглядит она отстранённо, будто даже сама ещё не верит. — Мать плакала, — добавляет она тихо. — Отец кричал, что больше не хочет меня видеть в доме. Тася только качает головой. — Почему? Алёна вздрагивает, отвлекаясь на миг от Тасиного взгляда. — Он сказал, что я… испортила всю жизнь ему и матери. И что они от меня устали. И что я больной человек. — А ты ему что ответила? — Ничего. Я... просто собрала вещи и ушла. Тася сжимает губы, глаза блестят от накопившегося. — Это же чушь какая-то! Ты вообще не могла… Это он больной, а не ты! Алёна только слабо шевелит уголком рта — вроде бы улыбка, но пустая. Мёртвая. — Пусть будет так. Она опускает голову ниже... — Это несправедливо, — сердито бормочет Тася. Алёна только коротко кивает — мол, да. Но сил спорить у неё не было. Лишь пальцы чуть сжимаются — и прячутся в карман, чтобы никто не заметил их дёрганых движений. — И что теперь? Где ты будешь ночевать? Алёна пожимает плечами — слишком легко, почти наигранно. — Пока... у кого-нибудь попрошу. Или найду куда-то. Говорит будто о чём-то временно досадном — как про пропущенный автобус, а не о жизни без дома. Тася смотрит на неё и чувствует, как внутри всё сжимается: — Ты… можешь ко мне! Мама точно разрешит! Алёна слегка поднимает взгляд — впервые за минуту. Там нет благодарности в привычном виде... но есть лёгкое удивление. И чуть заметное: спасибо. На уроке физры всё идёт обычно. Кое-кто играет в баскетбол, остальные просто разговаривают, болтают — не очень-то много сил осталось после учёбы. А Алёна... сидит на скамейке вдали от всех, уткнувшись в телефон. Она слишком устала, чтоб куда-то там бежать и прыгать. Вообще... она слишком устала, чтоб делать хоть что-то. Рядом — свободное место. И через пару минут кто-то присаживается. Не словом, не жестом. Просто садится рядом и смотрит вдаль — туда же, куда и Алёна: за забор школы, к серым облакам и шуршащим листьям. Женя. Молчит. Но её пальцы слегка стучат по колену — как будто внутри бьётся то же напряжение, что у Алёны… только под кожей. Алёна замечает её из угла глаза. Поворачивает голову медленно... но не удивляется. — Ты тоже ненавидишь физру? — спрашивает она тихо. — Нет, — отвечает Женя. – Просто ненавижу делать вид, что всё в порядке. Они смотрят друг на друга.И больше ничего не говорят. Потому что слова сейчас были бы лишними. Ветер гуляет по двору, срывая листья с деревьев. Они сидят рядом — не касаясь, но близко. Ближе, чем обычно. И впервые за сегодня Алёна чувствует: кто-то понимает это молчание. Понимает — без вопросов. Без жалости. — Расскажешь,что случилось? — Тихо спросила Женя. Алёна сжимает губы. Даже не то... чтобы удивлена. Просто… не ожидала. Вздыхает тихо. Смотрит в другую сторону. Отвлекается на листок, что закручивается в воздухе по пути к асфальту. — Меня выгнали из дома, — чуть слышно произносит она. Женя не смотрит по сторонам. Лишь чуть кивает — будто понимающе. — Надолго? Алёна усмехается — сухо, без тени смеха. — Вряд ли вернусь вообще. Отец сказал... что я больной человек и не должен быть рядом с его семьёй. — Тебе есть где ночевать? — Спросила хмуро Женя. Алёна смотрит на неё. Молчит пару секунд. — Пока у Таси. Её мама разрешила… хотя я не уверена, на сколько это надолго. Женя хмурится сильнее. Где-то в глубине глаз — вспышка боли, почти гнева. — А потом?.. Алёна пожимает плечами — почти небрежно, но руки сжимаются в карманах с тихим хрустом ткани. Пальцами чувствует телефон. — Пока... не знаю. Просто… буду искать варианты. Прошепчет тихо: — И как-нибудь разберусь. Женя хмыкнула. — То есть... жить на улице? Алёна молчит. — И кто в этом виноват, интересно? — Она почти выплевывает слова. — Они. Алёна медленно поворачивает голову к ней. — Да, — соглашается она просто. Женя смотрит в ответ. И глаза её темнеют ещё чуть больше. — Если хочешь... можешь потом пожить у меня — говорит тихим голосом Женя. Алёна смотрит на неё почти поражено. — У… тебя?.. Женя хмыкает коротко. — У меня. Родители часто на работе. Алёна вглядывается в её лицо. — Они не будут против? Женя отводит взгляд — в сторону игровой площадки. Где-то там Горе гоняет мяч, смеясь. — Меня не спросят. Их почти нет дома. А если и будут... я скажу, что ты остаёшься «из-за учёбы». Тихо добавляет: — У меня есть комната. Места хватит. Алёна молчит долго. Потом — чуть кивает. Не улыбается, но уголки губ дрогнули, будто хотели подняться на миллиметр вверх. — Спасибо… — шепчет она. Фахрутдинова только коротко кивает. — Но к чему такая щедрость? — Тут же очнулась Ниязбаева. Красноволосая коротко смотрит на неё — чуть холодно, чуть жестко. Ровно столько, чтоб почувствовать. — Потому что никто не имеет права поступать с тобой таким образом. Как твой отец. Алёна смотрит на неё пару секунд молча. И кивает — чуть более заметно, чем в последний раз. Внутри — неуверенная, хрупкая надежда. Школа опустела. Алёна идёт рядом с Тасей, их шаги почти сбиваются в одном ритме. По улице гоняет ветер — октябрьский, колючий. Она поправляет капюшон, сумка тяжело болтается на плече. Тася пытается говорить — о чём-то лёгком, смешном: про учителя химии, про то, как Горе чуть не ударила Мироненко мячом по лицу… Но Алёна слушает невнимательно. Она думает о Жене. О её предложении. О том… как странно тепло стало после этих слов «можешь жить у меня». — …всё нормально? — спрашивает Ежова осторожно. Алёна кивает: — Да. Просто… голова шумит. Тася берёт её за руку: — У нас всё будет хорошо. И она хочет поверить. Очень хочет.