Под тихим алиби

      Осенний Берлин встретил Надю прохладным ветром, который гонял по мостовой разноцветные листья и заставлял прохожих кутаться в пальто и куртки. Она шла по улице, засунув руки в карманы своего чёрного пальто, и чувствовала, как приятно щекочет ноздри запах жареного каштана из ближайшей палатки. Учёба на факультете биоинженерии и биотехнологий отнимала все силы, и такие неспешные прогулки в одиночестве были редкой и ценной возможностью перевести дух.       «Лабораторная по синтезу белка вымотала окончательно. Хорошо, что Роми уговорила выйти, иначе бы провалялась в общаге, уткнувшись в конспекты».       Мысль о лучшей подруге заставила её ускорить шаг. Они договорились встретиться в кофейне недалеко от университета. Роми, брюнетка с острым умом и такой же резкой манерой шутить, училась на смежном факультете и была для Нади главным источником не только поддержки, но и развлечений в этом городе.       Кофейня оказалась уютным гнёздышком с приглушённым светом, постерами на стенах и ароматом свежеобжаренных зёрен. Надежда скинула пальто, повесила его на спинку стула и огляделась. В своём классическом наряде – белая рубашка, тёмно-синие брюки и лоферы – она чувствовала себя уверенно и комфортно. Её короткая стрижка маллет объёмно мягко обрамляла лицо, а русые кудри вели себя сегодня на удивление послушно.       Роми уже сидела за столиком, уставившись в телефон, и на её лице играла хитрая улыбка.       — Наконец-то! Я уже думала, ты решила поселиться в лаборатории, — подняла она голову, блеснув тёмными глазами.       — Почти. Ещё пара часов, и я бы начала разговаривать с аминокислотами, — усмехнулась Надя, садясь напротив. — Что это у тебя за подозрительный вид? Опять что-то затеваешь.       — Я? Ничего подобного, — Роми сделала невинное лицо, но глаза выдавали её с головой. — Просто сижу, пью латте и думаю о вечном. О том, как, например, некоторые мои подруги уже полгода томятся в гордом одиночестве, отбиваясь от ухажёров фразой «учёба прежде всего».       Тигрез покрутила пальцем у виска.       — Это не отмазка, а суровая правда жизни. Попробуй-ка совместить романтические ужины с подготовкой к экзамену по биохимии. Лично у меня на это один ответ: не заражай меня своей общей дегенерацией.       — Ужас какой, — фыркнула Роми. — Ты уже на меня биологией замахиваешься. Ладно, не буду тебя мучить. Знаешь, я тут встретилась с одним своим знакомым.       — Снова? — Надя подняла бровь. — Кажется, на прошлой неделе у тебя был «интересный тип» с факультета социологии.       — Тот оказался скучным, как пробковая доска. А этот… другой. Музыкант. Гитарист. Учится в консерватории, просто влюблён в свой инструмент. Зовут Рихард.       — И что? — Тигрез с интересом отхлебнула свой капучино.       — А то, что он милый, умный, и, по-моему, вам с ним будет о чём поговорить. Кроме дегенерации, разумеется.       «Вот чего я боялась. Роми снова решила сыграть в сваху. Музыкант… Звучит неплохо, но у меня совсем нет времени на отношения».       — Роми, я ценю твою заботу, но…       — Никаких «но»! — подруга резко прервала её. — Он уже здесь.       Надя замерла с чашкой в руке.       — Что? Где?       — За тобой, у стойки. Не оборачивайся так резко!       Но Надежда уже невольно украдкой бросила взгляд через плечо. У стойки действительно стоял молодой человек. Высокий, плечистый, в чёрной косухе и простых потёртых джинсах. Длинные светлые волосы, спадающие на плечи, скрывали часть его лица, но даже в профиле был виден решительный подбородок и прямой нос. Он что-то говорил бариста, и по его сконцентрированному виду было видно, что он тщательно обдумывает свой заказ.       «Ничего себе… Он выглядит так, будто буквально сошёл со сцены. Весьма… эффектно».       — Ну как? — шёпотом спросила Роми, сияя от восторга.       — С виду неплохо, — сдержанно признала Надя, стараясь сохранять спокойствие, хотя внутри что-то ёкнуло. — Но ты могла бы предупредить.       — И испортить весь сюрприз? Ни за что!       В этот момент Рихард, получив свой кофе, обернулся и заметил их. Его лицо озарила лёгкая, немного смущённая улыбка. Он помахал рукой Роми и направился к их столику.       «Боже, он ещё выше, чем показалось издалека. И эти глаза… Серо-голубые, очень внимательные».       — Доброго дня, девушки, — его голос был глуховатым, но приятным.       — Привет, Ричи! Рада тебя видеть. Это моя лучшая подруга, Надя. Надя, это Рихард, о котором я тебе рассказывала.       Надя поднялась, чтобы поприветствовать его, и почувствовала, как её ладонь тонет в его крупной, сильной руке. Она была тёплой, с лёгкими шероховатостями на подушечках пальцев – следы постоянной игры на струнах.       — Очень приятно, Надя, — сказал он, и его взгляд задержался на ней чуть дольше необходимого.       — Мне тоже, — улыбнулась она, надеясь, что не краснеет.       — Присаживайся, — предложила Роми, подвинув свой стул.       Круспе кивнул и пристроил свою чашку на столе. Разговор поначалу немного не клеился, но Роми, как заправский дирижёр, задавала темы, подбрасывала вопросы и ловко вовлекала обоих в беседу. Говорили об учёбе, о музыке, о Берлине. Надя с удивлением обнаружила, что Рихард, несмотря на свой внешне суровый вид, оказался довольно застенчивым и вдумчивым собеседником. Он не сыпал громкими фразами, но когда речь зашла о гитаре, его глаза загорелись, и он оживился.       — А ты? — вдруг спросил он Надю, прервав свой небольшой монолог о различиях между Лес Полом и Стратокастером. — Роми говорила, что ты занимаешься чем-то невероятно сложным. Био… биотехнологиями?       — Биоинженерия и биотехнологии, — поправила она с улыбкой. — Да, есть такое. Это как пытаться собрать сложнейший конструктор, только вместо деталей – молекулы, а вместо инструкции – несколько томов по биохимии и генетике.       — Звучит пугающе, — честно признался Рихард.       — А иногда и выглядит тоже, — рассмеялась Надя. — Особенно когда что-то идёт не по плану, и твой эксперимент по синтезу инсулина превращается в зелёную жижу непонятного происхождения.       Рихард фыркнул, и его серьёзное лицо на миг озарила беззаботная улыбка.       — А у меня бывает, что идеальная, казалось бы, мелодия на гитаре превращается в какофонию, если палец соскользнёт всего на миллиметр.       — О, в этом есть что-то похожее, — воскликнула Надя. — Только у меня последствия дороже: испорченные реактивы против испорченных струн.       — Сомневаюсь, что мои струны дешевле твоих реактивов, — парировал он, и в его глазах заплясали весёлые искорки.       Роми смотрела на них с видом удовлетворённый кошки, наевшейся сметаны, и мудро помалкивала.       Проговорили они ещё с полчаса. Надежда не заметила, как пролетело время. Было легко и комфортно. Когда Рихард посмотрел на часы и с сожалением объявил, что ему пора на репетицию, она с удивлением почувствовала легкое разочарование.       — Мне правда было очень приятно, Надя, — сказал он, поднимаясь. Он немного помедлил, словно что-обдумывая, а затем достал из кармана джинсов телефон. – Может быть, продолжим общение? Мог бы написать тебе как-нибудь.       «Он просит мой номер. Он действительно просит мой номер! Роми, ты гений».       — Да, конечно, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал от внезапно нахлынувшего волнения.       Они обменялись контактами. Руки Нади слегка дрожали, когда она вводила его имя. Рихард Круспе.       — До скорого, надеюсь, — кивнул он на прощание и, накинув капюшон чёрной толстовки, вышел из кофейни, растворившись в серо-оранжевом осеннем вечере.       Как только дверь за ним закрылась, Роми издала победный вопль.       — Ну?! Я же говорила! Он просто с ума сходит по тебе! Видела его глаза?       — Ты преувеличиваешь, — отмахнулась Тигрез, но не смогла сдержать улыбку. Она все ещё чувствовала тепло его рукопожатия. — Он просто вежливый. И да, симпатичный. И с гитарой у них, кажется, очень серьёзные отношения.       — Ерунда! Он, когда ты рассказывала про свою зелёную жижу, смотрел на тебя так, будто ты открыла теорию относительности. Это явный признак. Держу пари, он напишет тебе уже сегодня вечером.       Надя покачала головой, но надежда, тёплая и навязчивая, уже поселилась у неё в груди. Она допила остывший кофе и посмотрела в окно, где зажигались вечерние огни.       «Интересно, о чём он думает сейчас? И о чём мы будем переписываться? Если будем, конечно».       Вечером, лёжа на своей кровати в общежитии и пытаясь читать конспект, Надя постоянно поглядывала на телефон. Он молчал. Роми уже дважды злорадно спросила, не пришло ли чего, на что Тигрез отвечала, что ей вообще не до того.       И вот, уже ближе к одиннадцати, экран наконец вспыхнул.       «Это я, Рихард. Отлично провёл сегодня время с вами в кафе. Надеюсь, твоя зеленоватая субстанция не съела лабораторию».       Надя рассмеялась в тишине комнаты. Роми, дремавшая напротив, тут же проснулась.       — Что? Он написал? Или чего ты смеёшься?       — Ничего, — девушка уже печатала ответ, стараясь придумать что-нибудь остроумное. — Он пошутил про мои неудачные эксперименты.       «Он запомнил. Он действительно слушал».       И впервые за долгое время она почувствовала, что её упорядоченный мир, состоящий из лекций, лабораторий и конспектов, может быть дополнен чем-то гораздо более волнующим и непредсказуемым. Чем-то вроде музыки.

***

      Переписка с Рихардом стала для Нади приятным ритуалом, вплетавшимся в её насыщенные будни. Сообщения приходили не слишком часто, но всегда к месту: утром, перед первой парой, или вечером, когда она, уставшая, возвращалась из университета. Они были похожи на него самого – сдержанные, но с искоркой внутри.       «Надеюсь, твой день начался без химических ожогов», – пришло как-то сообщение в восемь утра.       «Пока без них. Только моральные, от непонимания кинетики ферментативных реакций», – отвечала она, прижимая телефон к груди и чувствуя, как по щекам разливается тепло.       «Кинетика – это как ритм в музыке. Сначала кажется хаосом, а потом находишь свой грув», – парировал он.       Они обменивались такими вот небольшими репликами, и Надежда ловила себя на том, что постоянно перечитывает его сообщения, пытаясь уловить за текстом интонацию. Роми, конечно, не упускала случая прокомментировать.       — Опять улыбаешься в экран, как будто там не схема синтеза ДНК, а его фото? — подкалывала она, разглядывая себя в зеркале перед выходом.       — Отстань, — отмахивалась Надя, но прятать улыбку не спешила. — Мы просто общаемся. Он интересный собеседник.       — О да, «собеседник», — передразнила её Роми. — С таким-то «собеседником» и до кофе на кухне в одних носках недалеко. Только гляди, мои носки потом не надевай.       Прошла неделя, а затем и вторая. Переписка постепенно становилась более оживлённой, личной. Как-то раз Рихард прислал ей короткое аудио с наигрышем на акустической гитаре.       «Это я балуюсь. Напоминает тебе о чём-нибудь?»       Мелодия была простой, немного грустной, но невероятно проникновенной. Надя закрыла глаза и слушала, пока звуки не смешались со стуком её сердца.       «Напоминает осенний дождь за окном. Или что-то такое же лёгкое и неизбежное».       «Здорово, что ты это уловила. Именно это я и чувствовал, когда играл».       После этого их разговоры потекли по-другому. Они стали делиться музыкой, которая нравилась, обсуждать фильмы. Рихард оказался удивительно эрудированным, с острым, немного циничным чувством юмора, которое гармонировало с её собственным. Он мог высмеять пафосного преподавателя или посмеяться над абсурдностью жизни студента-музыканта.       «Сегодня на лекции по гармонии профессор так увлекся, что начал дирижировать воображаемым оркестром и чуть не снёс со стола стакан с кофе. Я чуть не подавился от смеха».       Надя смеялась, читая это, представляя себе ситуацию.       «А у нас сегодня на биохимии лектор так увлекся описанием цикла Кребса, что сравнил его с каруселью ада. Думаю, он недалёк от истины».       Погода окончательно испортилась. Небо затянуло свинцовыми тучами, и с утра моросил противный холодный дождь. Надя, закутанная в объёмный серый свитшот, в котором тонула её хрупкая фигурка, и в узкие потёртые джинсы, шла по мокрому асфальту, думая о предстоящей лабораторной работе. Телефон завибрировал в кармане.       «Ты сейчас в универе?»       «Как раз иду на пары. Промокла до нитки, несмотря на зонт», – ответила она.       «Я недалеко, в музыкальном магазине. Может, встретимся после твоих занятий? Выпьем чего-нибудь горячего. Если ты, конечно, не против».       Сердце Нади забилось чаще. Это было первое прямое предложение встретиться один на один.       «Конечно, не против. У меня последняя пара где-то в пять часов закончится».       «Отлично. Встретимся у входа в твой корпус в 17:10».       Оставшиеся пары Тигрез просидела, как на иголках. Лекция по молекулярной биологии пролетела мимо неё, ведь все её мысли были о предстоящей встрече. В коридоре она поймала на себе насмешливый взгляд Роми и сделала вид, что углубилась в конспект.       «Интересно, он в жизни такой же, как и в переписке? Кажется, он более раскрепощён в тексте. А в кофейне был немного скованным».       Ровно в пять она вышла из здания. Дождь почти прекратился, но воздух был холодным и влажным. Рихард уже ждал её, прислонившись к стене старого здания. Он был в тёмной куртке-бомбере, руки засунуты в карманы, а длинные светлые волосы были слегка взъерошены ветром. Увидев её, он выпрямился и улыбнулся той самой сдержанной, но тёплой улыбкой.       — Привет, — сказал он, подходя.       — Привет, — ответила Надя, чувствуя, как подступает к горлу комок радостного волнения.       — Я знаю одно место неподалёку. Там тихо, и готовят отличный глинтвейн. Как насчёт того, чтобы согреться?       — Это звучит как лучшая идея за весь день, — искренне сказала она.       Он повёл её по узким улочкам, и вскоре они оказались в маленьком, почти сказочном кафе с низкими сводчатыми потолками и запахом корицы. Место и правда было удивительно уютным. Они устроились в углу, на мягком диване, заказали два глинтвейна и кусок пирога.       Первые минуты прошли в лёгком, почти осязаемом напряжении. Но стоило им заговорить, как неловкость растаяла, словно её и не было. Они говорили обо всём подряд: о сложностях учёбы, о глупых преподавателях, о музыке, которая трогала душу, о книгах, оставивших след. Рихард рассказывал о своей мечте – создать свою группу, играть ту музыку, что рвётся изнутри.       — Это должно быть что-то мощное, эмоциональное, — говорил он, и его глаза горели таким огнём, что Надежда не могла отвести взгляд. — Не просто красивые мелодии, а настоящая исповедь. Чтобы люди чувствовали.       — Думаешь, они поймут? — спросила она, подперев подбородок ладонью.       — Не все. Но тем, кто поймёт, это будет нужно так же, как и мне. Как воздух.       Надя смотрела на него и думала, что целиком и полностью понимает его. Её собственная страсть к науке была такой же – необъяснимой потребностью копаться в самом основании жизни, разгадывать её коды.       — А ты? — спросил он вдруг. — Что заставляет тебя проводить дни и ночи в лаборатории? Неужели только перспектива высокой зарплаты?       Она задумалась, крутя в пальцах бокал с дымящимся вином.       — Нет. Конечно, нет. Мне… мне интересно, как всё устроено. На самом глубинном уровне. Знаешь, это как собирать пазл, который никто до тебя не мог собрать. И когда ты находишь нужную деталь… это чувство ни с чем не сравнимо. Это чистая магия, только основанная на формулах.       Рихард смотрел на неё с таким вниманием и уважением, что ей стало немного не по себе.       — Это прекрасно, — тихо сказал он. — Видеть магию в формулах.       Разговор тёк легко и непринуждённо. Они просидели в кафе почти два часа, и Надя с удивлением обнаружила, что рассказывает ему вещи, о которых обычно не говорила ни с кем, кроме Роми – о своём детстве, о сложных отношениях с родителями, о страхе не оправдать ожиданий. Он слушал, не перебивая, и кивал, и его молчаливое участие было красноречивее любых слов.       Когда они наконец вышли на улицу, было уже темно. Фонари отражались в мокром асфальте, растягиваясь в длинные золотые полосы. Они медленно шли к университетскому общежитию, и плечо Рихарда иногда касалось её плеча. От этого мимолётного прикосновения по спине бежали мурашки.       — Спасибо за сегодня, — сказала Надя, когда они остановились у знакомого входа в здание. — Мне было хорошо.       — Мне тоже, — он улыбнулся, и в свете фонаря его лицо казалось более мягким, почти беззащитным. — Это прозвучит банально, но… ты не такая, как все.       — Это хорошо или плохо? — поинтересовалась она, пряча улыбку.       — Это редкость, — поправил Круспе. — И да, это очень хорошо. Можно я… можно я ещё напишу тебе?       — Я буду ждать, — кивнула она.       Он постоял ещё мгновение, словно что-то обдумывая, затем кивнул на прощание и повернулся, чтобы уйти. Надя смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в ночи. Она чувствовала себя так, будто выпила шампанского – легко, воздушно и немного головокружительно.       Войдя в комнату, она обнаружила Роми, которая с видом детектива изучала её лицо.       — Ну что, где были? Что делали? Общались? Говори всё, иначе не уснешь сегодня, а заодно и я.       Надежда скинула лёгкую куртку и упала на кровать, закинув руки за голову.       — Мы пили глинтвейн. Говорили обо всём. Он… он очень интересный. И умный. И с ним легко.       — Ага, «легко», — фыркнула Роми. — А он что-нибудь сказал? Намекнул? Признался?       — Нет, ничего такого. Он сказал, что я не такая, как все. И спросил, можно ли ему мне писать.       — О, боги! — Роми закатила глаза. — Это уровень детского сада. «Можно я тебе напишу?». Милый, но такой нерешительный! Ладно, ничего. Главное – начало положено. Теперь надо ждать следующего шага.       Но следующего шага, в понимании Роми, не последовало. Рихард продолжал писать, они ещё пару раз встречались – гуляли по парку, засыпанному опавшей листвой, ходили в кино на какой-то мрачноватый артхаусный фильм, который они оба потом долго обсуждали. Он был внимателен, галантен, смешил её и слушал с неподдельным интересом. Но он не брал ее за руку. Не пытался поцеловать. Не говорил ничего, что могло бы хоть как-то намекнуть на романтический интерес.       И Тигрез начала сомневаться.       «Может, он просто видит во мне друга? Или я ему не нравлюсь в таком ключе? А может, он просто очень медленный и осторожный?»       Она ловила его взгляды на себе – долгие, оценивающие, полные какого-то непонятного ей тепла. Но стоило ей встретиться с ним глазами, как он тут же отводил взгляд.       Как-то раз, вернувшись с очередной прогулки, Надя с грустью сказала Роми:       — Кажется, ты ошиблась. Он не влюблён. Он просто хороший друг.       — Дура, – ласково ответила Роми, намазывая на хлеб арахисовую пасту. — Он просто не из тех, кто бросается в омут с головой. Он музыкант, он чувствует ритм. И сейчас он выдерживает паузу. Поверь мне, я вижу, как он на тебя смотрит, когда ты не замечаешь. Это взгляд не на друга. Просто дай ему время.       Надя хотела верить. И поэтому продолжала ждать его сообщений, с нетерпением смотреть на часы в день их встреч и ловить себя на мысли, что его имя в списке контактов вызывает у нее прилив нежности и смутной надежды.

***

      Ноябрь вступил в свои права с бескомпромиссной суровостью. С неба то сыпался колючий снежок, тут же таявший в грязную кашу на тротуарах, то накрапывал ледяной дождь. Город погрузился в серо-белую дымку, и единственным спасением были тёплые огни витрин и уют закрытых пространств. Отношения Нади и Рихарда, казалось, окрепли в этой стуже. Та первоначальная робость, что сквозила в его движениях и взглядах, потихоньку отступала, уступая место спокойной, почти домашней уверенности.       Они сидели в том самом уютном кафе, где всё начиналось. За окном метель закручивала белые вихри, застилая весь Берлин. Надя, закутанная в огромный бежевый свитшот, с удовольствием потягивала горячий шоколад со взбитыми сливками. Рихард, отодвинув пустую чашку от эспрессо, разглядывал её с той самой новой, неприкрытой нежностью, которая всё чаще появлялась в его глазах.       — Знаешь, я вчера чуть не угробил наш проектор, — сказал он, и уголки его губ дрогнули в улыбке. — Репетировал новую партию, так увлёкся, что дёрнул за шнур. Чудом успел поймать аппарат на лету.       — Настоящий герой, — усмехнулась Надя. — Спас дорогостоящее оборудование ценой собственного спокойствия. Твоим одногруппникам надо памятник тебе поставить.       — Да уж, — он рассмеялся, и это был уже не тот сдержанный, а открытый, грудной смех. — Пауль так и сказал: «Круспе, в следующий раз, если будешь устраивать цирк, предупреждай. У меня сердце слабое». А у самого глаза по пять марок.       Он стал чаще рассказывать о своих друзьях, о группе. О Пауле, своём ритм-гитаристе, невысоком, веселом и невероятно энергичном блондине, который мог разрядить любую напряжённую ситуацию одной шуткой. О Шнайдере, их барабанщике, молчаливом и сосредоточенном парне, который, однако, обладал сухим, убийственным чувством юмора. И все эти рассказы неизменно вплетали в себя одно имя – Тилль.       Сначала это были лишь короткие упоминания. «Мы с Тиллем вчера...», «Тилль опять...». Но сегодня, под вой метели за окном, разговор как-то сам собой повернул в эту сторону.       — Пауль, конечно, клоун, — говорил Рихард, — но без его энергии мы бы, наверное, давно перегрызли друг другу глотки на репетициях. А Тилль... Тилль нас как-то держит. Балансирует.       — Тилль... это твой сосед, верно? — осторожно спросила Надя, отламывая кусочек брауни. — Ты говорил, вы вместе живёте.       — Да, — лицо Рихарда озарила тёплая, почти любящая улыбка. — Мы дружим с детства. С тех пор, как я в четырнадцать лет оказался с ним в одной компании на районе. И он... он лучший человек, которого я знаю. Представь себе: он на четыре года старше, уже тогда был крупным, высоким, все пацаны его уважали, а он взял под крыло такого тощего задохлика с гитарой, как я.       Он помолчал, глядя на кружащиеся за окном снежинки.       — Когда мне нужно было перебираться в Берлин учиться, встал вопрос с жильём. Я уже морально готовился ночевать на вокзале или впахивать на трех работах, чтобы снять каморку. А Тилль, который к тому времени уже неплохо устроился, просто позвонил и сказал: «Риха, езжай ко мне. Места хватит». И это его личная квартира, понимаешь? Он мог бы жить один, в своё удовольствие, а тут я со своими гитарами, ночными репетициями...       — Он, наверное, очень добрый, — тихо сказала Надя.       — Добрый – это, считай, ничего не сказать, — Рихард покачал головой, словно подбирая нужные слова. — Он... заботливый. По-настоящему. Я, бывало, засиживался в консерватории до ночи, так он приезжал на своей машине и забирал меня, а заодно и Пауля, если тот рядом. И никогда ни слова упрёка. Или, помню, я слёг с температурой под сорок, так он с работы ушёл пораньше, в аптеку сходил, суп сварил... Сидел у моей кровати, как нянька. При его-то внешности...       Он усмехнулся.       — Ты его ещё не видела. Тилль... он настоящий гора-человек. Высоченный, где-то метр девяносто, накачанный, будто с античных фресок сошел. Грудь колесом, руки... в общем, мускулы на мускулах. Когда он по дому с голым торсом ходит... — Рихард засмеялся, видя лёгкое смущение на лице Нади. — Прости, я, наверное, слишком красочно. Но выглядит он, мягко говоря, впечатляюще. Все сразу думают: «Вот, брутал, угрюмый тип». А на самом деле у него золотое сердце. Самый преданный друг. Со мной, с Паулем, со Шнайдером – он всегда душу вложит. Среди своих он очень открытый, может такие шутки выдавать, что мы все со смеху валяемся. Роми его обожает, кстати.       — Роми? — удивилась Надя. — Она с ним знакома?       — Ага, — кивнул Рихард. — Мы с ней уже давненько знакомы, она пару раз заскакивала к нам, чтобы что-то передать или просто поболтать. Они здорово ладят. Тилль её зовет «маленький чертёнок», а она его дразнит, что он «ходячий горный хребет с щенячьей душой». И он только ухмыляется в ответ.       Вернувшись в общежитие, Надя застала Роми за изучением какого-то сложного графика на ноутбуке. Та, увидев её, сразу отложила работу.       — Ну что, как ваша романтическая прогулка по заснеженному Берлину? Он уже сделал хоть что-нибудь, кроме вздохов и многообещающих взглядов?       — Мы пили горячий шоколад и говорили о его друге, — улыбнулась Надя, снимая мокрый свитшот. — О Тилле.       — О, о Тилле! — лицо Роми просияло. — Ну и? Что наш суровый мегамозг? О нём рассказывал?       Надежда села на кровать, поджав под себя ноги.       — Рихард его просто боготворит. Рассказывал, какой он заботливый, добрый... Что он тебя «маленьким чертёнком» зовёт.       Роми рассмеялась.       — Ага, зовет. А я его в ответ «Голиафом». И знаешь, что самое удивительное? При всей своей внешности... он ведь и правда душка. Я как-то раз пришла к ним, у меня просто жутко голова болела от переутомления. Так Тилль, недолго думая, налил мне чаю, нашёл в аптечке таблетки, а потом ещё и заставил прилечь на диван в гостиной, принёс плед и включил какой-то очень спокойный музон. Сидел рядом, пока я не уснула. А когда я проснулась, на столе уже стояла тарелка с горячим супом. И он даже не позволил мне помыть за собой посуду, выставил из кухни и сказал: «Иди, чертёнок, учись, а то завалишь сессию». И всё это – без единого пафосного слова. Просто потому, что он такой.       Надя слушала, и в её голове по крупицам складывался образ этого загадочного Тилля. Высокий, мощный, почти мифический великан с внешностью воина и душой няньки. Лучший друг Рихарда. Человек-убежище.       — Рихард сказал, что он выглядит впечатляюще, — заметила она.       — О да, с первого взгляда – точно, — кивнула Роми. — Когда я его впервые увидела, мне стало немного не по себе. Такой... массивный. Молчит, смотрит на тебя своими зелёными глазами. Но потом, когда он улыбается... это совершенно преображает его лицо. Оно становится очень мягким, мальчишеским. И голос у него тихий, бархатный, когда он говорит что-то расслабленно. Рихарду с ним очень повезло. Настоящая дружба, я бы сказала, братская.       «Интересно, каково это – быть под защитой такого человека? — пронеслось в голове у Нади. — Должно быть, очень спокойно».       Позже, лёжа в кровати и глядя в потолок, она думала о Рихарде. Он стал другим. Близким. Он уже не стеснялся касаться её руки, чтобы подчеркнуть шутку, или поправлял её шарф, если тот сползал. Он смеялся громко и заразительно. Он рассказывал ей о своих страхах – не создать группу, не найти своего звука. И в этих рассказах снова и снова всплывало имя Тилля, как некий ориентир, как опора.       «Тилль говорит, что главное – не падать духом».       «Тилль считает, что я слишком строг к себе».       «Мы с Тиллем вчера смотрели старый вестерн, и он так смешно комментировал...»       Этот невидимый великан с щенячьей душой стал неотъемлемой частью их общения. И Надя ловила себя на том, что начинает испытывать к этому абстрактному образу странную симпатию и благодарность. Благодарность за то, что он есть у Рихарда.