Раскрась мой театр.

Элана проснулась от собственного дыхания. Она просто открыла глаза и поняла, что уже не спит. Никаких кошмаров. Никаких криков. Просто утро. Серое, готэмское утро за окном, где дождь барабанил по стеклу, как нетерпеливый зритель, требующий начала спектакля. Она потянулась в кровати, хрустнув суставами, и посмотрела на будильник. Половина седьмого. Самое время вставать, если не хочешь опоздать на работу. Квартира встретила её привычной тишиной и полумраком. Элана жила здесь уже пять лет и знала каждый угол, каждую трещинку на потолке, каждый скрип половиц. Маленькая однушка в старом районе Готэма, доставшаяся ей по смешной цене только потому, что окна выходили на стену соседнего дома и солнце появлялось здесь от силы на час в день. Но Элане нравилось. Это было её место. Она села на кровати и оглядела комнату. Старый диван, на котором она спала, был застелен плюшевым покрывалом ручной вязки — связала сама два года назад, когда пыталась бросить курить. Не помогло, но покрывало осталось, тёплое и уютное, впитавшее запах её духов и одиночества. Напротив дивана стоял деревянный столик, а на нём — проигрыватель. Элана встала, подошла к нему босиком по холодному полу и поставила пластинку. Элла Фицджеральд запела что-то грустное и тягучее, и комнату наполнил старый джаз, такой далёкий от готэмской реальности. Стеллаж у стены ломился от книг. Театральные журналы, сборники пьес, биографии великих актрис, несколько детективов на сон грядущий. На верхней полке, куда Элана могла дотянуться только с табуретки, стояли банки с красками и кисти. Она иногда рисовала по ночам, когда не могла уснуть. Рисовала лица. Много лиц. Разные, странные, иногда пугающие. Никто их не видел. Это были её личные монстры. На подоконнике цвела герань. Ярко-красная, наглая, единственное живое существо в этой квартире, кроме самой Эланы. Герань плевала на серость Готэма и цвела себе в удовольствие, словно дразня город. Элана подошла к окну, раздвинула шторы. Дождь стучал по стеклу, по карнизу, по подоконнику. За стеной соседнего дома ничего не было видно, только мокрая кирпичная кладка да редкие капли, стекающие по ней грязными дорожками. — Доброе утро, — сказала она герани и сама себе. Герань промолчала, но это было нормально. Элана пошла на кухню — крошечное помещение, где плита, раковина и холодильник стояли так близко, что можно было одновременно жарить яичницу, мыть посуду и доставать молоко, просто поворачиваясь вокруг своей оси. Поставила чайник. Пока закипала вода, смотрела в окно — здесь оно выходило во двор, где уже суетились редкие прохожие, спешащие по своим делам. Сосед сверху включил душ, и трубы привычно загудели. Соседка снизу, миссис Кляйн, вышла выгуливать своего такса — Элана узнавала его лай из тысячи. Обычное утро. Обычные звуки. Обычная жизнь. Чайник закипел. Элана заварила чай — крепкий, чёрный, с ложкой варенья вместо сахара. Достала из холодильника сыр, масло, хлеб. Сделала бутерброд. Есть не очень хотелось, но она заставила себя. Сегодня долгий день. Премьера. Она ела, стоя у окна, и смотрела на двор. Дождь усиливался. Люди бежали быстрее, раскрывали зонты, прятались под козырьки подъездов. Где-то вдалеке взвыла сирена — полиция или скорая, в Готэме без разницы. На подоконнике лежала вчерашняя газета, которую Элана так и не дочитала. Она машинально взяла её, пробежала взглядом по заголовкам. «Очередная вспышка насилия в Нижнем Ист-Сайде». «Мэр обещает навести порядок». «Загадочные происшествия в заброшенных зданиях: полиция в замешательстве». Элана поморщилась и отложила газету. Про эти происшествия все говорили уже несколько дней. Людей находили в странных местах — в старом театре, в парке аттракционов, в метро. Они были живы, но словно не здесь, повторяли одну и ту же фразу про репетицию. Жутко, конечно, но Элана старалась не думать об этом. В Готэме всегда происходило что-то жуткое. Иначе нельзя было выжить — сойдешь с ума от сочувствия ко всем. Она допила чай, вымыла чашку и пошла собираться. Ванная была крошечной, с облупившейся плиткой, которую Элана пыталась задекорировать наклейками с бабочками. Бабочки смотрелись нелепо на фоне старой сантехники, но поднимали настроение. Элана умылась холодной водой, почистила зубы, посмотрела на себя в зеркало. Из зеркала на неё смотрела девушка с пепельными волосами, собранными в небрежный пучок, с глазами цвета весенней листвы и с лёгкой улыбкой на губах. Никаких тёмных кругов сегодня — выспалась, и слава богу. — Сегодня премьера, — сказала она отражению. — Всё будет хорошо. Отражение согласно кивнуло. Макияж — минимум. Только чтобы скрыть мелкие несовершенства и подчеркнуть глаза. Элана ненавидела тяжёлый грим на себе, хотя на других могла творить чудеса. «Лицо должно дышать», — повторяла она актрисам, и сама следовала этому правилу. Одежда. Сегодня она выбрала тёплый свитер крупной вязки болотного цвета — в театре вечно дует из-за кулис, а бегать приходится много. Тёмные джинсы, удобные ботинки на толстой подошве, которые не скользили на мокрых тротуарах. Сверху — длинное пальто, купленное три года назад на распродаже. Тёплое, удобное, с большими карманами, куда помещалось всё необходимое. Сумка. Ритуал, отлаженный до автоматизма. Сменная обувь — лёгкие балетки, чтобы не уставали ноги. Блокнот с эскизами — вдруг придёт вдохновение или нужно будет срочно зарисовать новую идею для грима. Несколько кистей — свои, любимые, театральным она доверяла меньше. Термос с кофе — театральный кофе пить невозможно, она пробовала. Бутерброд на обед. Книга — на всякий случай, если выпадет свободная минута. Зонт — в Готэме без зонта нельзя, это закон. Элана ещё раз оглядела комнату. Всё выключено, всё в порядке. Подошла к герани, потрогала землю — влажная, пока поливать не надо. Погладила листок. — Вечером вернусь, — пообещала она. Герань качнула красной шапкой — то ли от сквозняка, то ли в ответ. Элана вышла в подъезд, заперла дверь. Лестница пахла сыростью, кошками и ещё чем-то неуловимо готэмским — смесью выхлопных газов, жареного лука из чьей-то кухни и старой пыли. Миссис Кляйн как раз возвращалась с таксом. Собачонка заскулила, увидев Элану, — всегда радовалась, потому что Элана иногда угощала её сыром. — Доброе утро, дорогая! — соседка улыбнулась беззубым ртом. — Сегодня премьера? — Доброе, миссис Кляйн. Да, сегодня. — Ох, удачи тебе! Ты такая талантливая, у тебя всё получится. Я тобой горжусь. — Спасибо большое. Элана улыбнулась своей обычной мягкой улыбкой и вышла на улицу. Дождь уже почти перестал, только моросило, но небо оставалось серым и тяжёлым, как старая вата. Воздух пах мокрым асфальтом и выхлопами. Элана раскрыла зонт и направилась к остановке. Автобус пришёл почти сразу — повезло. Элана забилась в угол у окна, поставила сумку на колени и смотрела, как за стеклом проплывает просыпающийся Готэм. Мокрые улицы, спешащие люди, яркие витрины магазинов, мрачные подворотни. Город контрастов, город безумцев, город, который она ненавидела и любила одновременно. Напротив неё сидела пожилая женщина с тяжёлыми сумками и дремала, уронив голову на грудь. Рядом с ней парень в наушниках отбивал ритм ногой, не замечая, что задевает её сумки. Кто-то читал газету, кто-то пялился в телефон, кто-то просто смотрел в одну точку, думая о своём. Обычный автобус. Обычные люди. Обычное утро. Элана отвернулась к окну. За стеклом мелькнула афиша её театра — «Ромео и Джульетта», премьера сегодня вечером. Её имя стояло внизу мелким шрифтом: «Художник по гриму — Элана Крофт». Никто из пассажиров автобуса не обратил на это внимания. Никто не знал, что эта тихая девушка у окна умеет превращать лица в произведения искусства. И это было нормально. Элана не искала славы. Ей нравилось оставаться в тени, делать своё дело, быть незаметной. В тени безопасно. В тени никто не тронет. Автобус подъехал к остановке у театра. Элана вышла, сложила зонт и направилась к служебному входу. Центральный театр Готэма имени Короля Лира возвышался над улицей старый, величественный, с облупившейся позолотой на колоннах и мраморными львами у входа. Элана каждый раз замирала на секунду, глядя на него. Он был прекрасен. Даже в серости этого города он оставался прекрасным. — Элана! — окликнул её кто-то из-за спины. Она обернулась. К ней спешил молодой актёр, тот самый, которому она вчера делала грим принца. — Привет! Слушай, я вчера забыл спросить — у тебя всё нормально? Ты какая-то задумчивая была. — Всё отлично, — улыбнулась Элана. — Просто не выспалась. Кошмар приснился. — О, кошмары — это по нашей части, — хохотнул актёр. — Ты слышала новости? Опять этих нашли. В парке аттракционов. Говорят, уже десять человек. — Слышала, — кивнула Элана, открывая дверь служебного входа. — Страшно. — Да брось, в Готэме всегда страшно. Пошли, там уже массовка заждалась, у них с утра репетиция. Они вошли в театр. Запах пыли, кулис и театрального грима окружил Элану, как родной. Она глубоко вздохнула. День начинался. Обычный рабочий день. Массовка, принц, кормилица, фиксаж для усов и мертвенно-бледный цвет лица для третьего акта. Театр жил своей жизнью. За кулисами царил привычный хаос: осветители проверяли софиты, рабочие сцены таскали декорации, актёры нервно повторяли роли, кто-то распевался, кто-то прыгал, разминаясь перед спектаклем. Запах пыли, краски и пота смешивался с ароматом духов и кофе, который тут пили литрами. Элана любила этот хаос. В нём было что-то живое, настоящее, пульсирующее. Она чувствовала себя здесь нужной, важной частью огромного механизма, который вечером должен был выдать зрителю чудо под названием «спектакль». Она вошла в свою гримёрку и с удовольствием вдохнула родной запах. Грим, лак, фиксаж, пудра — для кого-то это пахло химией, для неё — домом. Гримёрка была маленькой, но Элана обустроила её с любовью. Зеркала с лампочками по бокам, как в старых фильмах. Стол, заваленный баночками, кистями, спонжами, коробочками с накладными усами и бородами. На стене — пробковая доска с фотографиями актёров в гриме, который она делала. Было приятно смотреть на эти лица и вспоминать, как рождался образ. Она сняла пальто, переобулась в балетки, накинула поверх свитера рабочий халат — старый, выцветший, но удобный. Термос с кофе поставила на край стола, блокнот раскрыла на нужной странице. — Так, — пробормотала она, пробегая глазами записи. — Массовка — двадцать человек. Принц — грим для третьего акта, мертвенная бледность. Кормилица — возрастной, морщины, пигментные пятна. И Джульетта… с Джульеттой сегодня отдельный разговор. Джульетту играла Лидия Вайс — молодая, амбициозная актриса, которую все в театре тихо ненавидели. Талант у неё был, но характер — хуже не придумаешь. Лидия вечно была всем недовольна: грим слишком бледный, слишком яркий, румяна не того оттенка, губы бледные, губы красные — каждый день что-то новое. В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, в гримёрку влетела Лидия собственной персоной. — Элана, это катастрофа! — заявила она с порога, драматично взмахнув руками. — Я вчера пробовала тот новый тональный крем, который ты мне посоветовала, и у меня высыпало лицо! Смотри! Она подставила Элане идеально чистое лицо с идеальной кожей. Элана посмотрела. Ни одного прыщика. Ни одной красной точки. — Лидия, у тебя чистая кожа, — сказала она максимально спокойно. — Нет, ты не видишь! Вот здесь, возле носа! — Лидия ткнула пальцем в идеальное место. — Чувствуешь? Бугорок! — Это поры, Лидия. У всех есть поры. — У примы Готэмского театра не должно быть пор! — взвизгнула актриса. — Сделай что-нибудь! Элана вздохнула, взяла кисть и крошечную капельку консилера, едва коснулась «проблемного места». Через секунду никаких «пор» не существовало. — Всё, — сказала она. — Иди готовься. Лидия посмотрела в зеркало, довольно улыбнулась и упорхнула, даже не поблагодарив. Потом пришла очередь массовки. Двадцать человек — слуги, горожане, гости на балу. Кому-то нужно было добавить морщин, кому-то — наоборот, сделать лица моложе, кому-то — подчеркнуть благородное происхождение. Элана работала быстро, но аккуратно, успевая перешучиваться с актёрами и одновременно следить за временем. — Элана, у тебя руки золотые, — сказала пожилая актриса, игравшая кормилицу, когда Элана накладывала ей возрастной грим. — Ты прямо художник. — Спасибо, — улыбнулась Элана. — Я просто люблю своё дело. — А чего ты не на сцене? С такой внешностью — и в гримёрах? Тебе бы в главных ролях играть. Элана смутилась, опустила взгляд. — Я не умею играть. Я стесняюсь. Мне лучше здесь, за кулисами. — Зря, — вздохнула актриса. — Талант пропадает. — Он не пропадает. Я им крашу других. Обе рассмеялись. К обеду Элана выдохлась. Массовка была готова, принц сверкал мертвенной бледностью, кормилица обзавелась морщинами. Оставалась только Джульетта, но Лидия велела ждать до самого вечера, потому что «грим нужно накладывать непосредственно перед выходом, чтобы он был свежим». Элана только плечами пожала — её дело маленькое. Она сидела в гримёрке, пила кофе из термоса и листала блокнот с эскизами. В дверь постучали. — Войдите, — сказала она, не поднимая головы. Дверь открылась, но никто не вошёл. Элана подняла взгляд. На пороге стоял мужчина. Огромный. Под два метра ростом, широченные плечи, бычья шея. Одет в тёмную куртку, поношенные джинсы, тяжёлые ботинки. Лицо — грубое, квадратное, с глубоким шрамом на правой щеке, от скулы до подбородка. Глаза маленькие, тёмные, холодные. Элана замерла. — Вы кто? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. Мужик шагнул внутрь и закрыл за собой дверь. Гримёрка сразу стала казаться крошечной. — Вы Элана Крофт? — спросил он. Голос низкий, хриплый, без всякого выражения. — Да. А в чём дело? Он не ответил. Просто шёл на неё, не спеша, как танк. Элана вскочила, отступая к столу. — Послушайте, здесь театр, посторонним нельзя… я сейчас позову охрану… Она потянулась к телефону, стоявшему на краю стола. Но мужик оказался быстрее, чем можно было предположить по его габаритам. Огромная рука схватила её за запястье. — Не надо звать, — сказал он всё так же ровно. — Пойдёшь со мной тихо — никто не пострадает. — Куда? Зачем? — Элана попыталась вырваться, но его хватка была как железная. — Начальник хочет тебя видеть. — Какой начальник? Я никого не знаю! Мужик усмехнулся. Усмешка была нехорошей. — Скоро узнаешь. Он вытащил из кармана тряпку. Элана узнала запах — хлороформ. Она дёрнулась, закричала, но крик оборвался, потому что огромная ладонь зажала рот, а вторая рука прижала тряпку к лицу. Воздух стал сладким, тяжёлым, удушливым. Элана попыталась задержать дыхание, но лёгкие горели, требовали воздуха, и она вдохнула снова и снова. Перед глазами поплыло. Краски смешались, комната закружилась, голоса стали далёкими. Последнее, что она увидела — собственное отражение в зеркале. Испуганное, бледное лицо с широко раскрытыми глазами. Лицо, которое она так хорошо знала. Лицо, которое сейчас затягивала серая пелена. А потом была темнота. Темнота и тишина.