Путеводная звезда вожака

Синий снег неподвижен, и небо мутно, Архиальфа вдали от своих, Странность брата одну он заметил давно, По следам поспешил и притих. Рыжеватый самец, боязливого глядясь, Из чащобы с добычей в зубах, Тихо крался, увиденным быть побоясь, Быстро скрылся в соседних кустах. Выждя пару минут, в след ступая за ним, Вожак понял сокрытый мотив: Также тайно от всех там омега один Ждал его неподвижен и тих. Обласкавши его, тушку бросил к ногам, И омега, голодный, припал, Архиальфа вперёд - есть ему он не дал. Двое замерли, видя оскал. "Я все думал, куда ты и с чем ты темнишь... А теперь мне предельно всё ясно, Тихой крысой за спинами стаи шуршишь. Со лжецами в родстве быть опасно... Следуй быстро за мной, и омегу бери, Волчий суд тебя уж ожидает, Подчинись, не противься, судьбу не кори - По заслугам любой отвечает". И на вой вожака, легким бегом снуя, Собирается гордое братство, На испуганных двух любопытно смотря, Вкруг виновников ровно садятся. "Среди нас есть обман, и творец его здесь, Виноватый стоит перед вами, Он себе оказал не по статусу честь, Но ее не узреть вам глазами. Тот омега, что рядом вы видите с ним, От него в себе носит потомство, Пусть же будет он нами сегодня судим. Мое слово: гнать за самовольство." "Он из низших волков" - говорит ближний брат, "Не имел он священного права". "Ты забыл это что ли?" - и третий на лад Обращается к рыжему прямо. "Я виновен пред вами, я не совладал С зовом матери нашей, природы, Вожака и общину я этим предал, Но молю вас, не будьте суровы. Один я омегу не в силах сберечь, Одиночке превратностей много..." "Слезливу свою прекращай-ка ты речь, За все осужден будешь строго!" И гул поднимается, злоба растет, В оскале скривляются пасти, Омега, несчастный, скулеж издает, Боится: порвут их на части. "Изгои!" "Покинуть общину!"" Вон прочь!" В раж входит свирепая стая, И сребрый дрожит, но он хочет помочь, Он знает: их злоба - пустая. "Он носит волчат!" - совершает шаг в круг. Ловит сразу же взгляд архиальфы. "Он ведь ваш товарищ, ваш брат и ваш друг! Не будем же так радикальны!" Омега и сам знает лучше других, Как голод терзает втройне, Как хочется дом, чтобы тепл и тих, Не чувствовать страха извне. Тяжёлый омега - простая мишень, И альфа один - не защитник, Быть может Волчицей он благословлен, Раз вышло всему так случиться? Вожак - к нему шаг, смотрит грозно в глаза: "Не друг, коли лжец, и не брат нам... Коль богом одним себя вообразя, Он смог поступиться порядком. А щенки его сродни отцу - отродьё, Их явленье - ошибка и грех. Отвернётся природа и благо её, Да еще и покинет нас всех". И омега стоит, не клоня головы, Альфью ауру терпит, мужаясь. "Не волки! Не волки! Шакалы же вы! Щенков и на смерть?! Не терзаясь?!" "Я вождь! Я вожак, ты, быть может, забыл? Мой долг - истины предков хранить. И как жил мой отец, дед и прадед как жил, Я не дам никому здесь забыть! Мать-Волчица дала стае мудрость свою: Продолжает свой род лишь вожак И те альфы, что силу явили в бою, Те, что к лидеру близко стоят". Архиальфа шагает к виновникам в круг, Смертоносен его гневный взгляд, Оба сразу к земле, к нею спинами льнут: Успокоить смиреньем хотят. "Он же смел пренебречь волей мудрых небес," - Зарычал альфа рыжему в пасть. "Посчитал - равен мне! Убирайся же в лес! Коль вожак, сможешь и не пропасть!" Рыжий щурится, дыбом встает его шерсть, Он жалеет о том, что наделал, Потеряет и жизнь, потерял уже честь, Хуже, что вместе с ним и омега. Вдруг над ним нависает серебряный мех, Крономега за них заступился: "Я все знаю, вожак мой, но брось этот спех. Знаю, он глубоко оступился... Но позволь ему выносить бремя свое, Разреши малышам встать на ноги, Детской кровью мы пасти свои не зальем! Воздадут милосердие боги! А потом - пусть идут, наказанию быть, Тяжек грех пред общиной свершённый. Перед тем, как решенье свое выносить, Вспомни, как я тобой бережённый. В моем чреве волчата и гордость твоя, В мир еще непришедшие души. И такая любая чиста и свята, Сердце хрупкое бьётся, послушай!" Стая тихо сидит, больше гнева в них нет, Ждут последнего альфьего слова: И в его глазах тоже течет лунный свет: Отпускает, хоть смотрит сурово. "Так и быть, пока дети не встанут твои, Оставайся и будь частью стаи, Твой омега пока будет нами храним, Как и все отцы, не обделяем. Будь покорен, смирен, и не вздумай, Перед стаей ты больше грешить, А иначе я тихо, без шума, Стану в этот раз суд свой вершить. Не поможет уже мой омега: Труп остынет твой, в горло прокушен. А свезет, и протянешь полвека - Помни ж, как он был великодушен!"