Бессмыслица

      — Шулер! — воскликнул Ян и попытался пнуть его, но не удержал равновесия и опрокинулся с бревна, на котором сидел.       Индржих, давясь смехом, ткнул пальцем в подошву остроносого пулена. Не дождавшись реакции, легонько потянул Яна за лодыжку к себе:       — Давай, пан, поднимайся, мне совсем чуть-чуть на новый лук не хватает.       — Да не тяни, придурок, я щас все шоссы себе о бревно разорву! Ох, курва, что ж небо-то так крутится…       — Ты на него не смотри, — посоветовал Индржих, — ты на доску смотри.       Ян только ногой раздражённо дёрнул:       — Толку-то, ежели ты всё равно мухлюешь?       Индржих кое-как поднялся и, покачиваясь, попытался шагнуть к Яну — сразу споткнулся о то же самое бревно, но каким-то чудом удержался на ногах. Отпихнул любопытную морду Барбоса, заинтересованно нюхавшего правый пулен Яна, и, упёршись в колено одной рукой, вторую протянул пану — тот со вздохом вложил свою ладонь в его, попав только с третьего раза, и позволил втащить себя обратно на бревно. Наверное, зря: Яна тут же повело вперёд, и от того, чтобы пропахать носом доску для игры в зонк, его спасла только рука Индржиха на плече. Причём не то чтобы Индржих его удерживал — скорее, пытался не упасть сам.       Давненько они с паном не ужирались в такие сопли. Целых три, нет, четыре седмицы — или сколько там прошло с похода в ратаевские купальни? Ян, наверное, припомнил бы точнее: такое попробуй забудь, не каждый, поди, день тебя пытаются утопить в бадье. С другой стороны, речь ведь о Яне Птачеке — так что, может, и каждый. Совсем недавно Индржих сам бы с удовольствием поставил ему подножку где-нибудь на краю крепостной стены и долго любовался кляксой в золотистом пурпуэне. А теперь вон, даже позволить ему нос разбить как-то не охота — красивый нос, жалко.       Индржих мотнул головой, вытряхивая из неё идиотские мысли, и шлёпнулся обратно на свою лежанку. Барбос устроился рядом и положил морду ему на колено.       — Ещё раунд? — собрав костяшки в кулак и ссыпав в стаканчик, спросил он. Ян капризно выпятил нижнюю губу:       — Ты не успокоишься, пока до портков меня не разденешь?       — Ты пан Ратае-над-Сазавой и Польны, — фыркнул Индржих, — а не крестьянин в корчме, у которого за душой три гроша и пяток куриц. Боюсь, чтобы раздеть тебя до портков, играя в кости, мне понадобится пара лет.       На лице Яна расплылась хмельная, до крайности дурная ухмылка:       — Мог бы просто попросить.       — Просто по… Чего? — непонимающе нахмурился Индржих.       — Ничего. Давай ещё раунд, хрен с тобой.       Индржих собрал оставшиеся костяшки, всучил один стаканчик пану и, послюнив палец, принялся стирать палочки, начёрканные угольком на краю доски. Новая партия, новый счёт — хорошо, что кости старые, в нужных местах утяжелённые.       — До пяти тысяч, — предложил он, лениво потряхивая стаканчиком в одной руке, а другой пытаясь нашарить в траве шнапс.       — До восьми! — Ян икнул и ногой пихнул к Индржиху глиняную бутыль. Внутри соблазнительно булькнуло. — Давай-давай, пей. Не начнёшь же без этого, я знаю.       — Конечно не начну, это ж на удачу, — ухмыльнулся Индржих, кое-как выковырял из горлышка пробку, щедро глотнул. — Спасительная штука. Будешь?       Ян, пожав плечами, протянул руку за шнапсом и тоже отхлебнул. Передёрнулся всем телом, да с такой силой, что чуть не отправился в повторный полёт с бревна:       — Бр-р, гадость!       — Сядь ты уже перед ним на землю, а? — ворчливо предложил Индржих, придерживая пана за колено.       — Не-а, меня всё устраивает. — Ян поиграл бровями и бодро похлопал своего новоиспечённого оруженосца по ладони — правда, нужное колено нашёл лишь со второй попытки. Индржих даже смеяться над ним не стал: если у Птачека в глазах двоилось так же, как у него, то коленей этих и вправду было как-то многовато, сам бог велел запутаться.       А ведь был ещё даже не вечер. Вернее, конечно, вечер, но по-летнему светлый и долгий, далёкий от сумерек настолько, что в них и не верилось толком. Говоря откровенно, Индржих с Яном отпросились у Гануша не на пьянку, а на охоту, но пойти на неё, когда прибыли в лагерь, даже не подумали: сразу же, не сговариваясь, сели за шнапс и кости. Уже завтра их ждали в Ратае, чтобы проводить с делегацией в Троски. Не хотелось последний перед путешествием — коротким, но ответственным и важным — день тратить на каких-то там вшивых зайцев.       Потянулась игра — долгая, весёлая и подозрительно несправедливая. Когда Яну в очередной раз выпали три единицы, Индржих присмотрелся к доске и чуть нос себе не сломал, с размаху хлопнув ладонью по лицу: курва мать, он отдал Яну не тот стаканчик!       — Что, перепутал? — с деланым сочувствием поинтересовался паныч и, судя по всему, хотел потрепать Индржиха по плечу, но здраво оценил свои шансы сделать это, не рухнув мордой в землю, и предусмотрительно передумал. — Ничего-ничего, в следующий раз повезёт.       Индржих отмахнулся, рассеянно вслушиваясь в беззлобный пьяный смех Яна, и продолжил играть как есть. Ладно уж, так и быть, скопит он на этот чёртов лук самостоятельно. В последнем зачищенном им лагере разбойников в одном из сундуков как раз нашлись хорошие крепкие поножи; если как следует поторговаться с ратаевским оружейником, можно выручить кучу грошей. Индржих, честно говоря, понятия не имел, куда торговцы в Ратае девают всё, что он притаскивает им на продажу, — по ощущениям, он за один последний месяц сбыл им столько доспехов и оружия, что можно было снарядить небольшую армию.       Поражение Индржих принял достойно: грязно выругался, назвал Яна курвой и потребовал реванша. Ян согласился, но кости обратно не отдал. Индржих вздохнул. Ладно, продаст не только поножи, но и найденный в том же лагере шлем с хундсгугелем…       Пока улыбающийся во весь рот Ян собирал костяшки с доски, Индржих зашарил по траве в поисках шнапса. Ближайшая бутыль оказалась пустой, в валяющейся рядом с ней осталось жалких полглотка. Индржих дотянулся до третьей: тоже порожняя.       — В седельных сумках, кажется, была ещё одна, — заметив его недовольное лицо, сказал Ян. Индржих уныло вздохнул:       — Так то ж вставать надо, идти… а хотя стой.       Он сунул два пальца в рот и раскатисто, от души свистнул. Почти сразу в окружавших стоянку кустах зашуршали ветки. Индржих вытянул руку, приманивая поближе выглянувшую из бузины Сивку. Ян, наблюдавший за этим трюком уже далеко не впервые, покачал головой:       — Сколько раз ты это проделываешь, столько раз задаюсь вопросом: ну вот как у тебя получается? Мы же привязали лошадей!       — Сивка умная девочка, — пожал плечами Индржих и, с трудом поднявшись, в три шага доплёлся до своей кобылы.       — Всё равно бессмыслица какая-то. Мне иногда кажется, свистни ты ей с крыши Пиркштайна — так она и туда заберётся.       — Хм, — не отвлекаясь от сумки, задумчиво протянул Индржих, — слушай, надо проверить.       Нашарив наконец в залежах крапивы, полыни и засохших уже в камень мухоморов глиняный бутылёк со шнапсом, Индржих выудил из пристяжного кармана сумки яблочко, скормил его Сивке и, напоследок чмокнув кобылу в бархатистую морду, вернулся к Яну. По дороге кинул Барбосу, увивавшемуся за ним след в след, кусочек вяленого мяса, почесал пса за встрёпанным ухом: тот весь день сидел рядом и слушал, как они с Яном напиваются, так что явно заслужил немного еды и ласки в счёт возмещения морального ущерба.       — Долго же ты копался, — сказал Ян, когда Индржих опустился на своё место по другую сторону доски.       — Надо бы уже разгрузить сумки, в них чёрт ногу сломит.       — О-о да-а, — оживился Ян, — видел я, что у тебя там творится! Ума не приложу, как у твоей кобылы до сих пор хребет не переломился. И, если уж на то пошло, как в эти сумки вообще помещается всё, что помещается.       — Не преувеличивай, — отмахнулся Индржих.       — Да что ты, — Ян прищурился, — сколько у тебя сейчас с собой кирас?       Индржих задумчиво почесал макушку.       — Две?.. Нет, ещё миланская. Три.       — Ага! — воскликнул Ян, обличительно тыча в него пальцем. — А в сумку и одна-то влезать не должна!       Они вдвоём задумчиво посмотрели на Сивку, как раз исчезавшую в кустах. Надо признать, смысла это и правда не имело. Как она вообще умудрялась шорохаться по кустам, они же совершенно непролазные? Индржих пообещал себе подумать над этим как-нибудь в другой раз и повернулся обратно к доске:       — Давай, бросай, ты первый.       Кости, некогда принадлежавшие несчастному пану Альфонсу, были сделаны на совесть, и, чтобы с ними проиграть, надо было очень постараться. Поэтому, когда Яну Птачеку это удалось, Индржих посмотрел на него с доселе невиданным уважением.       — Так, всё, хватит с меня веселья, — недовольно пробубнил Ян, бросая на доску проигранные гроши. — Подавись.       — Не расстраивайся, пан. Повезёт в любви, — ухмыльнулся Индржих и едва успел увернуться от пинка.       Ян сполз с бревна и на четвереньках, мученически постанывая, добрался до лежанки. Барбос, обрадованный, что хоть один из глупых людей наконец осознал преимущества передвижения на всех четырёх, скакал рядом.       — Фу! — строго приказал Индржих.       — Сам ты фу, — пробормотал Ян, уже рухнувший носом в одеяло на лежанке и теперь пытавшийся расстегнуть пояс. Индржих, не обращая на него внимания, пощёлкал пальцами и приказал Барбосу:       — Охраняй.       Когда пёс отбежал к краю лагеря и улёгся там, настороженно вздёрнув уши, Индржих упал на соседнюю с Яном лежанку и с наслаждением потянулся. Перевернулся на спину, полежал, глядя в медленно тускнеющее небо. Глотнул ещё шнапса.       Потом почувствовал, как что-то тянет его за рукав, и недоумённо покосился на Яна:       — Ты чего?       — Пояс, — жалобно сказал Ян.       Индржих закатил глаза, но отложил бутыль, послушно развернулся к своему пану и принялся негнущимися пальцами расстёгивать его пояс. Наверное, стоило привыкать: до этого слушаться приходилось в основном пана Рад… кхм, отца, а вот начиная с завтрашнего дня и на всю поездку в Троски господином для него станет в первую очередь Птачек. Как к этому относиться, Индржих пока не знал, но в том, что скучно не будет, не сомневался ни на минуту.       — Всё, — пробормотал он, расстегнув пряжку, и кое-как вытянул пояс из-под тяжёлого тела Яна. — Пурпуэн?..       — Чёрт с ним, — сонно пробормотал паныч, прежде чем властно сцапать его за запястье и, перекинув через себя его руку, развернуться к Индржиху спиной. Пришлось придвинуться поближе. Чувствуя под рукой тёплое тело пана и ощущая слабый запах мыла от его волос, Индржих фыркнул ему в затылок:       — Я у тебя что, вместо одеяла?       — Мхм.       — Вообще ночи сейчас тёплые, но если что, в седельной сумке есть покрывало, — сказал Индржих и уже почти сунул два пальца в рот, чтобы свистнуть, как Ян ткнул его локтем в бок:       — Бога ради, не надо, — и, устроившись поудобнее, счастливо вздохнул.       Индржих снова возвёл глаза к небу. Пан Ян и раньше-то был странноватый, но после Тальмберга стал совсем дурной. Кажется, попавшая в задницу стрела задела мозг и что-то в нём повредила. Ян смотрел на него чуть иначе, чем прежде: выгнув брови, с нечитаемой улыбкой; то и дело дарил дорогие подарки, шутки шутил какие-то идиотские, письмо любовное зачем-то отдал, ничтоже сумняшеся зазывал к себе в бадью в купальне… Ничего такого, конечно, не делал, но и случая прикоснуться к Индржиху не упускал, даже трезвый. Наверное, ждать, что он будет менее прилипчивый после бочки шнапса, не стоило.       Жаль его было — ну, чисто по-человечески. Сам Индржих друзей заводил легко, а вот заносчивого шляхтича ими судьба явно обделила. Не на ком, видимо, ему было учиться свою расположенность выказывать, вот он и делал это как умел. Впрочем, Индржих не возражал: дотрагиваться до Яна было приятно. Ни за Матушем, ни за Фрицеком привычки обниматься не водилось, за собой Индржих прежде тоже такой склонности не замечал — и всё равно Яна обнимал с радостью. Пан был приятный на ощупь, крепкий, горячий и вкусно пах мылом и дорогими духами.       — Дай хоть вторую руку просуну, — проворчал Индржих. Ян недовольно пробормотал что-то, но милостиво приподнялся, позволяя ему пропустить руку между лежанкой и твёрдым панским боком, чтобы обнять его за пояс.       Стало совсем тихо. Мир, полный подозрительно умных кобыл, подозрительно вместительных сумок и подозрительно богатых оружейников, мягко отступал вдаль под напором шнапса и приближающихся сумерек; отодвигался прочь, скатывался в дремотную темноту.       И всё-таки хорошо было — обнимать вот так Яна.       Уже почти ничего не соображая, Индржих сонно потёрся носом о чужой затылок, прижал Яна к себе покрепче, выдохнул, чмокнул его в шею… и замер, резко проснувшись от того, что случайно сделал. Мелькнула отчаянная мысль: может, уже заснул, не почувствовал? Но Ян перед ним напрягся и закаменел в плечах.       Пан не отстранялся и не говорил ни слова. Какое-то время они так и лежали: неподвижно, в тишине, неловко прижавшись друг к другу. А потом Ян едва ощутимо заёрзал на лежанке, и сонную расслабленность с Индржиха окончательно как ветром сдуло.       Ян придвинулся к нему.       Взгляды. Подарки. Шуточки эти нескончаемые. Да не может быть. В Сивку на крыше Пиркштайна верилось больше.       И всё же почему-то не получалось выдавить ни слова: пересохшие губы отказывались размыкаться, и ни спросить, что происходит, ни предупредить Яна, чем чреваты такие вот телодвижения, Индржих не мог. Не хотел?..       Накатила слабость. Ян не издавал ни звука, и Индржих осознал, отчётливо и резко: если сейчас нарушить это странное молчание, всё кончится. Чем бы оно ни было — оно прекратится сразу же, хрупкое, уязвимое, дрогнет при первом же ощутимом звуке голоса и осыплется прахом. Ян снова сведёт всё в глупую шутку, рассмеётся нарочито громко и… отстранится.       От этой мысли пальцы Индржиха на его талии сжались сами собой. Не хотелось отпускать.       Совсем легко, едва-едва ощутимо он огладил бок Яна большим пальцем — вслушиваясь в густую тишину, всматриваясь в напряжённый изгиб плеча перед собой. Очередной вдох замер внутри, в груди, скованный безмолвной и почти неосознанной просьбой: знак, дай мне ещё один знак. Прикрыв глаза для храбрости, он самым кончиком носа скользнул по шее Яна, остановился у затылка, чуть не цепляя тёплую кожу губами.       Ян молча подался навстречу, вжимаясь в него всем телом, — и больше Индржих не сомневался. Не было смысла ни в Сивке, ни в сумках — ни в страхе и сомнениях. В самом крайнем случае они всё спихнут на шнапс, а потом, вернувшись от пана Бергова, неловко пожмут друг другу руки и постараются встречаться как можно реже.       Он выдохнул Яну в шею, коснулся её ртом, оставил на коже невинный, почти целомудренный поцелуй — на этот раз намеренный. Сам себе не веря, почувствовал слабую дрожь, прокатившуюся по телу пана. Поймал её ладонями, уже смелее прижал Яна к себе, не понимая толком, трезвеет от этого или, наоборот, хмелеет ещё сильнее.       Между ног знакомо, сладко тяжелело. Ян не мог не почувствовать — и всё же он не отстранялся. Индржих мягко толкнулся бёдрами вперёд, придерживая его за талию. И с восторженным почти-ужасом ощутил, как его пан подаётся навстречу этому движению: прижимаясь к нему, потираясь о него ягодицами.       Индржих хрипло выдохнул и поцеловал его в затылок ещё раз, и ещё, и снова. Мозги как отшибло: от жара, хмеля, странной близости, хрупкой тишины, нереальности происходящего — от всего. Он двигался медленно и плавно, боясь спугнуть то ли Яна, то ли себя; боясь развеять их общее помутнение. Но почти сразу почувствовал, что Ян перед ним с чем-то возится, то и дело задевая его локтем.       Чуть приподнявшись, — насколько позволяла рука, по-прежнему придавленная к лежанке чужим немаленьким весом, — он глянул Яну через плечо. И тут же замер, нервно облизывая губы: Ян торопливо расстёгивал низ своего пурпуэна.       Вот теперь, чтобы смолчать, пришлось приложить определённые усилия. Искреннее «твою мать» так и норовило сорваться с губ — но Индржих героически сдержался. Потёрся вместо этого о шею Яна носом, легонько прикусил мочку уха, сам потянулся к шнуру на поясе панских брэ. Ян молчал, но Индржих чувствовал, как его трясёт, — мелкой, слабой дрожью.       Не было сил терпеть. Не дождавшись, пока Ян расстегнёт пурпуэн даже до середины, Индржих той рукой, которой прежде просто обнимал пана, скользнул ему под рубаху, коснулся напряжённого живота. Вторая рука так и возилась вслепую с узлом на брэ, и то, что Индржих то и дело задевал пальцами твёрдый, горячий на ощупь даже через ткань член Яна, делу не помогало — лишь отвлекало.       Ян чуть приподнялся, позволяя задрать рубаху с полурасстёгнутым пурпуэном повыше. Сделать это как следует — хотя бы до рёбер — не получилось, но Индржиху хватило и так. Он гладил своего пана по животу, по крепкой линии бока, цеплял пальцами впадинку пупка и полоску мягких волос в самом низу живота, комкал в кулаке подол задранного пурпуэна, тяжело дышал Яну в шею… и, кажется, сходил с ума. Ну, то есть окончательно.       Кто в итоге развязал проклятый шнур на проклятых брэ, он так и не понял. Просто в какой-то момент осознал, что его пальцы смыкаются вокруг члена Яна. И только тогда, не сдержавшись, впервые застонал — как будто прикоснулись к нему самому. Стало почти стыдно.       Он заглушил стон, уткнувшись лицом куда-то Яну под ухо. Задвигал рукой, неровно и неловко толкаясь вперёд бёдрами. Не было в этом ни ритма, ни хоть какого-то умения; Индржих будто забыл, как делал бы это для себя самого. Чужой член — член Яна, боже — ощущался в руке почти знакомо и одновременно с тем — по-странному инаково. С опозданием дошло: чёрт, он ведь даже в ладонь не сплюнул.       Уже отнимая руку, чтобы это исправить, Индржих с удивлением почувствовал, что особой необходимости нет: кулак скользнул по головке, и она оказалась мокрой от тёплой, липкой смазки. Ян вздрогнул перед ним, едва ощутимо изогнулся в пояснице, и Индржиху, чтобы не заскулить от восторга, пришлось прикусить его шею.       В следующий миг Ян тихо застонал, и последние остатки рассудка из Индржиха вышибло.       Он сжимал кулак, ощущая под пальцами горячий, напряжённый ствол. Двигал рукой всё быстрее, не обращая внимания на усталость и неудобную позу; тёрся о чужие ягодицы пахом — бездумно, быстро. Постанывал слабо, ловя губами дрожь чужого стона и осыпая смазанными поцелуями выгнутую шею.       Ян двигался вместе с ним, раскачиваясь в его объятиях, вбиваясь в стиснутый кулак, толкаясь бёдрами назад; Ян дрожал в его руках от возбуждения и наслаждения; Ян звучал: тихо ахал, тянул горлом прерывистое «м-м», еле слышно стонал, дышал шумно, глотал разгорячённый воздух жадно, как воду.       И не произносил ни слова.       Индржих заставлял себя молчать тоже: прикусывал его напряжённое горло, пятнал его кожу влажными следами, вжимался языком и губами в бешено пульсирующую венку на его шее. В низу живота растекалось томное тепло. Твёрдый, болезненно напряжённый член упирался в пояс брэ, в паху ныло.       А потом Индржих почувствовал, как Ян вскидывает руку и, вслепую нашарив его затылок, сгребает в кулак его волосы, вжимает лицом в свою шею, изгибается…       Он стиснул кулак покрепче и провернул вокруг головки — горячей и крепкой, гладкой под пальцами. Яна вновь протряхнуло дрожью, но на этот раз крупной, сладкой даже на вид, и он наконец застонал в полный голос. Всё его тело напряглось, закаменело, сжалось, член в руке у Индржиха дёрнулся, ладонь обожгло влагой.       Семя брызнуло ему в кулак, несколькими толчками выплеснулось на пальцы и живот самого Яна. Индржих, ничего не соображая, заворожённый этим ощущением, медленно двигал рукой по члену пана. Кровь шумела в ушах так, что он едва не прослушал, как Ян выдохнул — на грани слышимости, явно невольно: «Индро».       Из горла Индржиха вырвался откровенный, уже ничем не сдерживаемый стон. Он выпустил член Яна и распластал эту же ладонь, липкую от семени, на его животе, прижал Яна к себе. Задвигал бёдрами, жадно притираясь к чужим ягодицам: ещё-ещё-ещё, быстрее, крепче… Можно было бы распустить шнур на своих брэ, обхватить член мокрой от чужого семени ладонью, довести себя так — но не было сил оторваться от Яна.       Хватило мысли, идеи: будь они оба чуть смелее, будь этот мир ещё хоть капельку безумнее, он мог бы стащить брэ и с себя, и с пана. Упереться членом ему между ягодиц, скользнуть между бёдер, пятная горячей смазкой. Ян мог бы свести ноги, и Индржих…       Он кончил с позорно громким стоном, вжимаясь в своего пана и содрогаясь всем телом. В брэ разом стало горячо, влажно. Дышать было тяжело — невыносимо практически, пьяняще солёный запах пота, семени и шнапса пропитал всё вокруг.       Успокаивая дыхание, Индржих медленно, почти лениво целовал Яна в затылок. Было по-прежнему тихо, Ян тоже молча переводил дух, постепенно обмякая в его руках.       Наверное, им стоило поговорить — или, раз уж сгорел сарай, сжечь ещё и хату и наконец поцеловаться по-человечески. Но Индржиху было так хорошо, так тепло, что он не мог заставить себя сказать ни слова. Разговоры — дело такое, после них ведь может и не получиться дальше обнимать Яна обеими руками, гладить по обнажённому боку и сонно потираться носом о его загривок…       — Завтра, — не отдавая себе отчёта в том, что говорит вслух, пробормотал Индржих, — мы поговорим об этом завтра.       — Мхм, — согласно протянул Ян, вяло попытался одёрнуть задравшийся пурпуэн, но натолкнулся на обхватившую его поперёк живота руку Индржиха и не стал ни на чём настаивать. — Или потом, когда вернёмся из Троски.       Индржих сонно кивнул, прижимаясь к нему ещё крепче:       — Когда вернёмся из Троски.       В мире вокруг него было море бессмысленных вещей. Ян Птачек, тихо засыпающий у него в руках, обещал привнести ещё больше бессмыслицы — но на это Индржих жаловаться не собирался. Разберётся уж как-нибудь.