Кладбище цветов

      Дыхание минувшей ночи туманило стекло. Каждый вздох — судорожный и отчаянный — обнажал истину.       «— Иногда, я задаюсь вопросом: Кто же я такой, и где закончится моя история?»       Мирабель сидела на подоконнике, когда в ушах мелодией прозрения разлился голос Якова: однажды в детстве — Мирабель было десять лет — он задал ей этот вопрос. Тогда это показалось весьма странным и неуместным — она просто пожала плечами, бросив в ответ что-то поверхностное, по-детски милое и наивное. Не задумывалась над этим ранее, но этой ночью…       Этой ночью Мирабель много думала — строила догадки, искала оправдания чужим поступкам, пыталась понять причину.       Этой ночью Мирабель не спала — обдумывала будущую встречу, готовилась к важному дню, боролась со страхом неизвестности.       Этой ночью Мирабель было плохо — мысли путались, кровь отчаянно стучала по вискам, руки дрожали.       Дрожали, когда она вернулась с приёма в родовое поместье, и, отыскав уединение в своей комнате, раскрыла конверт. Ознакомилась с картой, которую для неё раздобыл Кенни, и удивилась — ко всему прочему внутри конверта она нашла записку. Жалкий клочок бумаги, отдаленно напоминающий письмо. Отказное.       «Ее зовут Мирабель. Прошу, позаботьтесь о ней».       Мирабель удочерили. Она узнала об этом год назад и со временем стала относиться к этому немного проще. Успела обдумать все «от» и «до», и не тешила себя пустыми надеждами, так как понимала — прошло много лет.       Её не искали и не ждали.       Её не захотели и не захотят.       Это не огорчало, ведь по сути ничего не изменилось — равнодушие семьи давило на Мирабель с самого рождения. Но этой ночью она впервые не сумела выдержать своего одиночества — оно обрушилось на её плечи с новой силой, когда на обратной стороне записки Мирабель прочла:       «26.07.826. Мира пришла в мир»       В ту минуту в сердце Мирабель разразилась буря эмоций, которым она дала волю, зарыдав громко, горько и отчаянно. От осознания того, что не только её жизнь, но и само рождение было актом притворства. Легендой, согласно которой каждый год двенадцатого августа в родовом поместье Грантов организовывали праздник в её честь. Торжественный прием, на котором Мирабель, как стало ясно теперь, была не именинницей — гостем. Гостем в чужом доме и куклой в чужих руках.       Кожу обдало холодом стекла, когда Мирабель прислонилась к окну виском. Слезы на её щеках сверкали под мягкими лучами солнца — оно будто янтарная монета медленно поднималось над горизонтом, отражая этот удивительный миг — начало. Начала нового дня и перемен.       Сквозь слёзы Мирабель чувствовала, как напряжение в груди постепенно распадается, оставляя за собой лишь пустоту — бушующую, и в то же время освобождающую. И снова заточение в клетку размышлений вопросом:       «Кто же я такая, и где… Где началась моя история?»       Последний выдох шумный — безвыходное смирение с новым открытием. Готовность отправиться в путь за поиском ответов.       Туда, где…

***

      — Ты что, не спала совсем? — спросил Винфред, поднося стакан с виноградным соком ко рту.       В роскошном зале раздавался мелодичный звон вилок о фарфоровые тарелки. На длинном столе, покрытом белой скатертью, стояло много блюд. Запах изысканных яств обволакивал все вокруг, а мягкие лучи солнца освещали трапезную, особо выделяя черные круги под глазами Мирабель.       — Да, мне…       — Ужасный вид, — оборвал отец, и в его голосе, пропитанным недовольством, внезапно проскочили нотки отвращения: — Сегодня к нам приедут гости из столицы. Что они подумают, увидев тебя такой? Что ты больна?       — Простите. Ночью у меня поднялась температура и…       — Это никуда не годится, — в разговор вступила Катарина. — Приведи себя в порядок к приходу гостей. Скажи фрейлине, пусть накрасит тебя, не то снова поставишь нас в неловкое положение. Как вчера.       — Как всегда, — поправил Винфред, покачав головой.       Мирабель кивнула. В голосе отца не было даже намека на ехидство. Лишь полное безразличие, к которому она привыкла. Разве могло быть иначе? Холод и отстранённость родителей окутывали Мирабель с самого рождения. Как серый туман, и раньше она пыталась его рассеять — усердно училась, соблюдала правила, поддакивала.       Даже когда разум настойчиво шептал: «Это неправильно».       Каждый успех, каждая похвала от матери и отца — даже если и ограничивалась простеньким «молодец» — казались важными, подкрепляли стремление Мирабель быть идеальной дочерью. Ради них она умело сменяла маски, пытаясь соответствовать образу, который был выстроен вокруг фамильного герба.       Даже когда сердце настойчиво шептало: «Это не ты».       Мирабель делала это, чтобы согреться. Она пыталась коснуться тепла, спрятанного где-то за пределами густого тумана безразличия. Увы, это было глупо. Потому что его не было.       Туман был.       Тепла не было.       Теперь Мирабель знала причину, однако мечты о родительском одобрении оставили её сердце задолго до раскрытия правды. Она сдалась ещё в раннем детстве и приспособилась к холоду, как животное к суровым условиям окружающей среды. Научилась извлекать из этого выгоду:       — У меня закончился кармин, — сказала Мирабель. — Нынче все подорожало.       — Скажи фрейлине, пусть зайдет ко мне после обеда.       Мирабель кивнула, отложив приборы в сторону, смиренно дожидалась окончания трапезы. В это время Катарина разговаривала со служанкой:       — Передай, чтобы на ужин подали салат из свеклы. В последнее время, Мирабель слишком бледная и…       Дальше Мирабель не слушала. Ей не хотелось слышать притворную заботу матери, так же как и прятаться за дикцией и манерами, отводя глаза от истинного «я». Внутри неё зажглось новое желание. Желание быть.       Быть свободной.       Свободной от страхов порицания.       Свободной от маски притворства.       Свободной от грима ожиданий.       Быть настоящей.       Настоящей…       Настоящей…       Настоящей…       Что это значит — быть настоящей?       Мирабель не знала.

***

      Они встретились в обговоренное время на месте, обозначенным на карте началом пути и точкой невозврата. Мирабель заприметила Кенни не сразу — он, оперевшись о холодную кирпичную стену спиной, с задумчивым видом смотрел в небо. В его руках дымилась сигарета, её угольная нить тянулась к облакам.       — Ты вовремя, графиня, — сказал Кенни, когда Мирабель подошла к нему. — Сегодня без охраны?       Сегодня Мирабель и впрямь была одна — впервые за долгое время она смогла отвязаться от сопровождения фрейлины и надзора кучера. Для этого заплатила им немаленькую сумму и пообещала вернуться вовремя. Чтобы успеть в поместье к приходу гостей. Обманула, сама того не зная.       — Здравствуйте, Кенни, — сухо поприветствовала Мирабель, пропустив его насмешку мимо ушей.       Кенни неожиданно оттолкнулся от стены, сигарета покинула его пальцы и, описав короткую дугу, упала на землю. Медленно гасла и окончательно исчезла, когда Кенни прижал подошву к земле, оставив после себя лишь мрачный след на тротуаре. Затем Кенни подошел к Мирабель, встал прямо напротив и, окинув беглым взглядом её внешний вид, сказал:       — Одежка к месту.       Серо-синие глаза скользнули по силуэту Мирабель, облаченному в неброский плащ. Под ним скрывалась простая рубашка и юбка. Наряд, действительно, был к месту. Вот только Кенни не знал…       Не знал, что ранним утром Мирабель с зарождающимся разочарованием несколько раз перебирала платья в своём гардеробе.       Не знал, как долго Мирабель пыталась отыскать среди дорогих тканей хоть что-то лишённое треклятого благородства и такого невыносимого сейчас богатства.       Не знал, что Мирабель пыталась сорвать с шёлкового ворота пришитые драгоценности, не воплотив этот безумный план лишь от осознания, что это ничего не изменит.       Не знал, что Мирабель одолжила этот наряд у Лилу, солгав, что хочет провести день спокойно — как простой житель, без взглядов в спину и мнимого почтения незнакомцев.       Не знал и того, как странно ощущалась на теле Мирабель, привыкшей к корсетам и дорогим тканям, эта простенькая рубашка и коричневая юбка.       Не знал о Мирабель ничего — впрочем, как и она сама ничего о себе не знала.       — Но обувь явно нет, — усмехнулся Кенни, когда его глаза скользнули еще ниже.       Увы, обувь фрейлины оказалась Мирабель велика. А плащ, пусть и был длинным, не смог скрыть яркость её туфель — элегантных, переливающихся на свету своими огненными вкрапления.       — Сапожник отказался мастерить обувь простых смертных?       Мирабель смолчала и на сей раз, обойдя Кенни со стороны. Подошла к лестнице, ведущей вниз, и остановилась на краю. Лестница казалась бесконечной — каждая её ступенька, вырезанная из холодного камня, была покрыта слоем пыли и паутины, словно давно не видела ни одного шага.       — Дамы вперед, — усмехнулся Кенни, подойдя к ней сзади.       Мирабель кивнула, сделав первый шаг навстречу правде. Он казался лёгким, наполненным верой в лучшее, опьяняющим предвкушением. За ним последовал второй, третий, и четвертый. Последующие шаги уже давались труднее — тьма начала сгущаться, цепляясь за края блеклого плаща. Но Мирабель не позволила страху зашептать ей на ухо ненужные сомнения. Не сейчас.       — В туфлях по этим трущобам далеко не убежишь, — сказал Кенни, идущий позади Мирабель.       Лестница вела всё глубже. Приближаясь к цели, Мирабель почувствовала неуверенность в своём сердце. Здравый смысл шептал где-то на задворках сознания: «Не иди туда». Но даже так Мирабель продолжала упорно спускаться вниз — давать заднюю было поздно. Не сейчас, когда цель была так близка, маяча где-то впереди отголосками долгожданного света.       Сделав ещё несколько тяжёлых шагов вперёд, Мирабель услышала мужской смех. И остановилась. Сердце внезапно ускорило свой бег, разгоняя по венам неожиданную панику — она осознала, что вот-вот окажется в мире, отдаленном от её привычной реальности. Мире, о котором ходили жуткие легенды.       — Что такое, графиня? — спросил Кенни. — Боишься?       — Отнюдь, — сказала Мирабель.       Противореча своим словам, она не сдвинулась с места — ноги словно приросли к земле. Сомнения, страх, и ощущение срочности, необходимости продолжить путь сковали невидимыми оковами её тело.       — Зря, — хмыкнул Кенни. — В этом городе женская отвага не ценится. Это билет на выход. Ногами вперед.       Мирабель не слушала его. Она боролась. Боролась с собой, со своими мыслями и страхом. Пыталась принять решение. Впервые за всю жизнь — сама. И ей снова не позволили этого сделать. За неё снова приняли решение другие — это Мирабель поняла, почувствовав толчок в спину. Толчок неожиданный, сильный, вынудивший по инерции пошатнуться. Всё произошло за считанные мгновения — подвела реакция, туфли на столь неуместном для обстановки каблуке скользнули вниз по ступеням, тьма вдруг стала ближе. Секунда и перед Мирабель промелькнули очертания холодных каменных ступенек — прямо перед глазами.       Боль была непривычной.       Не похожей на ту, что обжигала кожу при ударе линейкой в те времена, когда Мирабель была ещё ребёнком и не справлялась с обучением.       Не похожей на ту, что сдавливала рёбра от силы затянутого корсета, который на неё надевали каждый день.       Не похожей на ту, что настигла её в тот день, когда она узнала правду.       Да. Эта боль была другой. Сильной, стрельнувшей по подбородку так, что клацнула челюсть. Ударившей по тонким запястьям, что с силой опустились на землю, когда Мирабель попыталась смягчить удар.       Эта боль была первым, что Мирабель почувствовала, очутившись внизу — там, где её не ждали. Там, где её не захотели.       — Прости, графиня, — вздохнул Кенни.       Игнорируя боль, Мирабель привстала на руках. Подняла голову кверху, и устремила взгляд к Кенни — он стоял на месте, наслаждаясь её падением. В его словах ни грамма сожаления. Лишь напускная ирония и корысть, которой были полны глаза двух мужчин, стоявших у прохода в качестве охраны. Ловушка.       — За это… — начал Кенни, демонстративно покрутив в руках кошелек Мирабель.       Мирабель не знала, когда Кенни успел стащить её кошелек. Да и думать в таком состоянии не могла — мысли спутались, перемешавшись между собой кусочками пазла. Осталось лишь собрать их воедино, но те терялись в урагане замешательства. Великое множество вопросов зрело, как облака перед бурей, когда Кенни продолжил:       — Я дам тебе небольшую подсказку.       И улыбнулся. Той самой улыбкой, что совсем недавно навевала на Мирабель страх. Той улыбкой, что была нераспознанным для неё предостережением.       Улыбкой, с которой начались все её проблемы.       — Найди Леви. Он передо мной в долгу.       Это было последним, что Мирабель услышала от Кенни, очутившись внизу — там, где началась её история. Там, где она родилась.       В Подземном городе.