if one more light -

“Смерть – не противоположность жизни, а её часть”. Терапевт – жена сказала бы, твой терапевт – складывает руки на коленях, словно давая возможность твоему разуму обработать высказанную ей сентенцию. Ты совершенно точно уверен, что уже это слышал. Или читал. Фонд золотых цитат, чей-то пост в инсте, календарь в закусочной, песня того юноши алжирского происхождения. В любом случае. Сейчас утро воскресенья, твой единственный выходной более чем за неделю, и ты просто слишком устал для подобного дерьма. Прошло слишком мало времени – для подобного дерьма. Твой терапевт редко выдаёт прямые суждения – в основном, она ведёт тебя вопросами через гипотетические тупики твоего разума. На самом деле, там и нет никаких тупиков, ты вообще привык принимать решения максимально рационально, отбрасывая всю эту эмоциональную хрень. Порой именно это и ставили тебе в вину те, кто пропускал всё через себя. Но Анна беспокоится за тебя. После всего этого. Поэтому сперва раз в неделю, а теперь – примерно раз в месяц – ты сидишь в этом кресле, обсуждаешь прошедшие с прошлого сеанса события. Это странно и тупо, но местами помогает. Например, ты мягче с Эмили, чем был с ним. Тебе проще понять людей вокруг. Или хотя бы сделать вид. Ты учишься у терапевта основам её работы. Задавать правильные вопросы, выдавать правильные реакции. Когда ты впервые пришёл сюда, ей удавалось вывести тебя на эмоции. Может, потому что дело касалось Анны – у супруги накопилось к тебе много вопросов. После всего этого ты действительно закрылся. Уйти в работу – так всегда было проще. Терапевтка, ещё пять лет назад выглядевшая более свежо – чрезмерное увлечение косметологическими процедурами, вопреки ожиданиям, лишь добавляло тяжести её лицу – задавала тебе вопросы, которые заставляли ерзать в кресле, и лишь огромная усталость, не осознаваемая тогда, не давала тебе послать её ко всем чертям. И взгляд Анны. Действительно обеспокоенный. Эта женщина с множеством расклеенных по стенам дипломов уже давно не выводила тебя на эмоции, но, когда она вдруг выдаёт эту фразу – воскресное утро, едва оправившееся после зимней болезни солнце, голые ветви за окном кабинета с баснословно дорогой арендной платой за местечко поближе к центру – ты, совершенно внезапно для себя, чувствуешь, как закипаешь. И как никогда прежде ты готов обрушить эту взвесь чувств на неё. Прошло слишком много времени для подобного дерьма. Ты всё ещё не удалил его номер, и, ты уверен – никто из тех, у кого он был сохранен, его не удалил. Ты двигаешься дальше, ты поддерживаешь Эмили, пытаешься писать новую музыку. Ты почти ненавидишь его за то, что ушёл, оставшись легендой, оставив тебя разбираться с тем, что делать дальше. Оставив тебя помогает Тэл убирать в коробки его вещи. Оставил в растерянности смотреть, как осознают потерю его дети. Как они становятся старше, как в них ломается что-то ровно под тем же углом, что когда-то надломился и в нем. Что бы ты ни сделал – любой шаг выглядит неправильным. Он чувствовал то же самое? Если думать об этом слишком долго, то злость перерастает в отчаяние, и мысли мечутся по углам, столь хорошо тебе знакомым. Что я мог сделать для него? Что я ещё мог сделать для него? Стоит ли продолжать хоть что-то? Ты сжимаешь руки в кулаки, сжимаешь зубы и замечаешь это, лишь когда челюсть начинает ныть. Прекрасное воскресное утро, какого чёрта. Ты не собираешься на это отвечать. К чему она это вообще? Ты рассказывал ей об Эмили. О том, как опасаешься за её состояние. О том, как хотел бы защитить ее. Ты не говорил ни слова о... Так какого черта? Что я ещё мог для него сделать? Этот вопрос канатом натягивается внутри каждый раз, когда непрошенное воспоминание ударяет в грудь. С годами многое стирается, приходит к тебе лишь на границе яви и сна, где нет времени и боли. Ты не вздрагиваешь, видя его фото на экране телефона в ленте новостей – с каждым годом всё реже, в основном, дважды в год – март. Июль. Март. Июль. Каждый круг бусиной нанизывается в это ожерелье из прожитых лет. Ты готов к этому, и поэтому уже не больно. Ты работаешь много. Снова - много. За двоих. И результат не приносит удовольствия, сколько бы ты ни бился. Как песок сквозь пальцы. Но зато - ты не знаешь, какой сегодня день, какой месяц, какой день недели. За тебя это знает умница-менеджер. И так - вполне можно существовать. Так - ты, в принципе, готов к тому, что некоторые вещи маятником возвращаются к тебе, и в очередной раз - уже не больно. И даже немного стыдно за то, что это теперь так. Но бывает и хуже, когда вот так, из ниоткуда. Когда видишь тощего подростка с непослушными вихрами в переходе подземки. Когда у девчонки, работающей в кофейне – тёмные глаза под толстыми линзами очков, неряшливо собранные в подобие хвоста каштановые дреды, перекрытые партаками шрамы на запястьях обеих рук. Она тоже слишком тощая, как он в свои двадцать с небольшим, и движения у неё привычно дерганные, но сосредоточенные. Иногда тебе кажется, что она могла бы быть его дочерью – слишком похоже выбивается непослушная кудрявая прядь у виска. И улыбка такая же острая, а глаза не смеются. В конце концов, было ведь у него несколько детей от разных женщин, так почему не представить, что?.. Может, поэтому ты и ходишь в эту кофейню после этих ебучих сеансов. В первый раз это было случайностью, в третий стало казаться провидением, в седьмой раз ты думал о том, что будешь чувствовать, если она однажды уволится. Будешь ли ты выглядеть криповым сталкером, если попробуешь, например предложить ей работу подай-принеси, чтобы держать ее под боком?.. Эта идея сама по себе выглядела достаточно криповой, хоть и была продиктована благими намерениями. Возможно, вот именно это и стоило обсудить с психотерапевтом. Вместо двадцатого захода на тему творческой импотенции. Ты не решил, что будешь делать, если она уволится. Но пока тебе везёт – она, в основном, работает по воскресеньям. Поэтому - ты терпишь лишний час без кофеина по утрам, чтобы после бессмысленного сеанса у унылой тетки, которая когда-то помогла подруге твоей жены, прийти в этот похожий на офис из двухтысячных кофешоп. Чтобы потолкаться в очереди, выпить горчащий кофе за оверпрайс. Твоё имя на стаканчике ей ни о чём не говорит. И музыка тут полное говно. И, если вдуматься, всё - чтобы девчонка, похожая – может, гораздо меньше, чем тебе нравится думать – на одного человека, которого ты знал, которого ты не сохранил, как ни старался, и почти смог простить себя за это – сварила тебе кофе, окинула безликим вежливым, предназначенным для клиентов взглядом. Она не узнает тебя, максимум - "американо, как обычно?". У ныншней молодёжи другие кумиры. И всё же – ты снова здесь. Кофе горчит на языке, как горчит в памяти дурацкая цитатка твоего терапевта. Смеха ради ты смотришь на календарь, висящий за спиной у девчонки, что болтает с напарницей, поправляя непослушную прядь тыльной стороной ладони. Может, и тут звезды сойдутся. И тебя одарят ещё одной мудрой мыслью этого дня. Может, она поможет перебить это невыносимо горькое послевкусие. Прошло много времени. Какого черта, Чез?.. Но нет. Никаких цитат на календаре, только психоделические цветы, небрежно срисованные у Такаси Мураками. Сегодня 20 марта - дата, безжалостно подчеркнутая красным подвижным кружком. Заметить не успел, как вновь вернулась весна. Луч несмелого, но яркого мартовского солнца пробивается через покрытые уличной пылью серые окна кофейни и оседает на дне твоей чашки горького кофе без сахара.