Ведьма и Дракон: Против судьбы

Клубы едкого, удушливого дыма и сгущающегося, непроглядного мрака безжалостно завлекли пространство, лишая её остатков воздуха. Каждый вдох давался с трудом, обжигая легкие гарью и пеплом. Мэн Яо, ощущая тяжесть собственного тела, поднялась, опираясь о шершавую стену. На мгновение в её глазах, обычно холодных и расчетливых, промелькнула короткая тень растерянности — уязвимость, длившаяся не дольше удара сердца. Но она не могла сдаться так просто. Она сделала слишком много, чтобы взобраться столь высоко. Ведьма играла жизнями других точно так же, как когда-то безжалостно пренебрегали ею и её матерью, втоптав их достоинство в грязь. Теперь этот прогнивший мир ждала неотвратимая, заслуженная расплата. Сквозь пелену дыма, она увидела смутный, расплывчатый силуэт, на вершине лестницы ведущей во дворец, и решение само созрело в голове. Тяжелый, порывистый ветер приносил с собой металлический, тошнотворный запах свежей крови и едкой гари. В этом мареве разрушения ощущалось нечто непоколебимо жуткое, нечто первобытное. Сама судьба, явившаяся за теми, кто предал свое прошлое, свое человеческое начало. Внизу, в багровом, пульсирующем тумане, раскинулось бесконечное поле боя, стонущее от боли и хаоса, а наверху, в мнимой, обманчивой тишине, ждала абсолютная, желанная власть. Вэнь Жохань, пропитанный алчностью до самых костей, до глубины своей черной души, считал себя вершителем судеб. Он был уверен в своем праве решать, кому жить, а кому умереть. Но на деле он оказался такой же жалкой, ничтожной марионеткой в чужой игре, как и его солдаты, гибнущие сейчас внизу. Стоило Мэн Яо утратить преимущество, он осознал, что его время истекло. Он заметил её, когда она преодолела полпути. Фигура Ляньфан-Цзунь, затянутая в струящийся ночной шелк, казалась воплощением тени, сотканной из самого мрака. В её тонких руках пульсировала сама суть смерти — рубиновый кристалл, светившийся изнутри зловещим, обманчивым, неживым светом, словно застывшая кровь. Выражение ее лица преобразилось, сбросив маску невинности и демонстрируя истинную, хищную суть. Она обманула всех. Его хитроумные интриги, которыми он так гордился, считая верхом мастерства, давно превратились в петлю на его собственной шее. — Ваше Величество, вам не стоит страшиться. — Её голос прозвучал словно шелест ядовитой змеи в сухой траве. — Вы ведь так жаждали этой силы, что не погнушались отдать ей собственный народ. Так возрадуйтесь же… скоро вы станете её частью. — Последние слова полоснули по оголенным нервам, точно лезвие бритвы. Король попытался вырваться, сделать шаг в сторону, спрятаться за барьером — сделать хоть что-нибудь, чтобы оттянуть неизбежное. Но он уже стал новым подношением, чье существование предрешено. Его глаза, глаза палача, привыкшего к безнаказанной жестокости и абсолютному контролю, налились кровью. Лицо Вэнь Жоханя исказилось в подобии улыбки, больше похожем на оскал. Его, великого правителя, провела девчонка. — Похоже, в преддверии триумфа я стал слишком беспечен, раз позволил дочери шлюхи обвести себя вокруг пальца. — Выплюнул мужчина с ядовитым, обжигающим безразличием, пытаясь сохранить хоть остатки своей рухнувшей гордости. — Вы с самого начала были ослеплены жадностью. — Произнесла ведьма, её голос звенел сталью и окончательным приговором. — Впрочем, я должна поблагодарить вас. Нападение на Великого Принца четырнадцать лет назад было весьма кстати. Оно подорвало его силы, что и позволило мне сейчас завладеть алым кристаллом. Не проронив ни слова, Мэн Яо сделала единственный, выверенный шаг — грациозный и смертоносный, словно танец на краю бездны. Один точный удар лезвия вспорол тишину и плоть. Тяжелая, горячая кровь хлынула наружу, мгновенно пачкая ее ладони и впитываясь в дорогую ткань одежд. Багряный поток, точно отравленная стрела, впился в холодную гладь артефакта. Древний камень отозвался живой пульсацией, жадно впитывая свежую кровь, боль и отчаяние. Вэнь Жохань упал, так и не издав почти ни единого звука, лишь хрип вырвался из его горла. Теряя равновесие и чувствуя, как жизнь утекает сквозь пальцы, он мертвой хваткой вцепился в предплечье ведьмы, всё еще сжимавшей рукоять кинжала. Его застывший, стекленеющий взгляд был прикован к ее абсолютно безразличному лицу, в то время как в глубине его зрачков всё еще метались остатки неутоленной жажды власти. Когда тело окончательно обмякло, кровь потекла по ступеням широкой, незатихающей рекой, заливая всё на своем пути. Люди внизу замерли, превратившись в безмолвные изваяния. Звук яростной битвы на мгновение стих — не из сострадания к павшему тирану, а оттого, что мир погрузился в робкое, леденящее ожидание неизвестности. Кристалл пульсировал алым, насыщаясь самой сутью жизни. На его гладких гранях плясали тени — эхо голосов, слышимых лишь ей одной, шептавших обещания абсолютного величия. Ляньфан-Цзунь прижала кристалл к груди, и на ее бледном лице мелькнуло то, что можно было принять либо за облегчение, либо за окончательное безумие — тонкая, едва уловимая улыбка, холодная и острая, как осколок стекла. В миг своего триумфа, не отрывая взгляда от бездонных глубин камня, ведьма медленно обернулась к толпе. Теперь она видела то, о чем грезила во снах. Люди смотрели на нее с нескрываемым ужасом, не смея даже вздохнуть, страшась за собственные никчемные жизни. Не то что раньше, когда каждый встречный мог помыкать ею и отдавать приказы, глядя свысока. Она потеряла всё, и этот кристалл стал ее последним шансом на спасение. Раз уж судьба заставила ее захлебнуться в этом болоте, она не собиралась тонуть в одиночестве — она заберет этот мир с собой. Мэн Яо никогда не призналась бы в этом вслух, даже самой себе в моменты глубочайшего отчаяния, но она до боли, до исступления завидовала Вэй Ин. Отрада родителей и избранница духов, она купалась в народной любви и нежности того, кому отдала своё сердце. В отличие от нее, ведьма была выжжена изнутри одиночеством и лишена крох тепла. Теперь она жаждала восстановить свою справедливость, вырывая всё дорогое из рук тех, кто был счастлив. Воздух сгустился, предвещая необратимое. — Вы боитесь меня, презираете. — Произнесла Мэн Яо, и ее голос, мягкий, как шелк, но разящий, словно лезвие, разнесся над притихшей площадью. — Но я ничем не отличаюсь от вашей драгоценной спасительницы. — Она сделала паузу, наслаждаясь тишиной. — Вэй Усянь — точно такая же обманщица. Она без тени сомнения скрывала свою истинную сущность от всех, но почему-то любима всеми, в то время как я стала воплощением зла. Но в каждой из нас живет одна и та же тьма. Вам лучше быть начеку, ведь кто знает, возможно, в следующий раз вы получите удар в спину уже от нее. Ведьма не знает пощады. И даже если сейчас она на вашей стороне, в будущем вы все падете от ее руки. Слова Ляньфан-Цзунь разнеслись над полем боя, словно ледяной ветер. Каждый ощутил, как тяжесть собственного тела прижимает к земле, не давая пошевелиться. Впервые за всё время сражения в глазах воинов промелькнуло сомнение. Солдаты, прежде смотревшие на Усянь как на призрачный маяк в пучине хаоса, теперь посильнее перехватили рукояти мечей. Напряжение в воздухе стало почти осязаемым, густым и терпким, как запах надвигающейся грозы. Они не до конца понимали, но инстинкт кричал об осторожности. — Что ж, позвольте вам представить... — Мэн Яо выдержала театральную паузу, смакуя каждое мгновение. — Сильнейшая из ведьм — Вэй Усянь. Тишина повисла тяжелым грузом, а заклинателей сковал не страх, а шокирующее противоречие, раздирающее мир надвое. Эти обвинения вырывали с корнем веру в Вэй Ин. Над ступенями, залитыми кровью Вэнь Жоханя, пронесся порыв ветра. Не тот ласковый бриз, что приносит прохладу летним вечером, а могильный сквозняк, оставляющий после себя ощущение липкой сырости в самых костях. Воины испуганно переглядывались, их доспехи глухо звенели от дрожи в руках. Кто-то судорожно сжимал меч, будто холодное железо могло стать преградой для невидимой, обжигающей правды. — Ведьма… — Прохрипел чей-то сдавленный голос, полный ужаса. — Она всё это время была ведьмой… подле нас… — Врёшь! — Вспыхнул совсем молодой солдат, чье лицо было испачкано сажей и копотью. — Она спасала нас! Если бы не её флейта, мы бы уже давно лежали замертво! Но его товарищ, тяжело раненый, придерживающий окровавленную повязку на руке, лишь опустил взгляд, в котором застыла горечь: — А если всё это — лишь уловка? Что, если она кормила нас фальшивой надеждой только для того, чтобы потом подчинить себе наши души? Ряды охватило смятение. Часть людей цеплялась за светлую надежду, другие уже пали перед тьмой. Теперь каждый, кто смотрел на Вэй Ин, разрывался между надеждой и страхом, благодарностью и ненавистью. Цзысюань нахмурился, его благородное лицо исказилось в болезненной гримасе. Губы его дрогнули, порываясь выплеснуть гнев, но он вовремя подавил этот импульс. Его взгляд, острый и тревожный, метнулся к невесте. Уловив ее неестественное спокойствие, он позволил себе короткий, рваный выдох. — Сейчас не время для междоусобиц! — Ледяным тоном отрезал он, и его голос, усиленный духовной силой, пронесся над головами солдат. — Ведьма она или нет, сейчас она — та, кто стоит с нами против общего врага. Он отчетливо понимал, что яд сомнения уже течет по венам, и для многих это признание станет началом конца. Но его рассудительность была единственным щитом, которым он мог закрыть А-Ли и остальных от нового кровавого раскола. Он выбрал единство, пусть даже ценой временной лжи самому себе. Когда эхо обвинения Мэн Яо наконец затихло, над полем боя воцарилась тишина настолько глубокая, что был слышен треск догорающих знамен. Некоторые солдаты непроизвольно отшатнулись назад, словно сама земля под их сапогами качнулась, превращаясь в зыбучий песок. Но Яньли не дрогнула. Среди этого хаоса её взгляд оставался неизменным. Она смотрела только на младшую сестру. В ее глазах, глубоких и темных, не было ни капли страха, ни тени осуждения. В них плескалась лишь бездонная, разрывающая сердце боль — за ту цену, которую Усянь пришлось заплатить за их общую победу. Воздух сделался вязким, словно пропитанным невидимым ядом. Яньли сделала шаг вперед — единственный живой жест в этом царстве застывших теней. Ее голос, тихий и чистый, прорезал тяжелый гул толпы, как луч света прорезает толщу мутной воды: — Ведьма или нет… для меня ты всегда останешься моей А-Сянь. Эти слова повисли в воздухе, словно капли крови на свежем снегу. Старшая дочь герцогства Цзян знала, что сказанное не повернет время вспять, не сотрет клеймо происхождения и не усмирит ярость толпы. Но в этот миг она стояла выше их страхов. Она не защищала «ведьму», она напоминала этим людям о человеке. В ее спокойствии, на фоне подступающих сумерек, было столько достоинства, что оно казалось святотатством в этом царстве ненависти. Не Минцзюэ стоял поодаль, сжимая рукоять сабли так, что кожа на костяшках натянулась до белизны. Из его груди вырвался тяжелый, свистящий выдох, похожий на рык раненого зверя, который он силой сдерживал. Внутри него бушевал шторм, но лицо оставалось непроницаемой маской. Когда его взор упал на Хангуан-Цзюня, он увидел не прославленного заклинателя, а живое воплощение агонии. Второй Нефрит казался призраком. Он замер, не смея шелохнуться, а его пальцы, судорожно сжатые в кулаки, мелко дрожали от невыносимого напряжения. В его глазах застыла такая глубокая, беспросветная боль, что Минцзюэ ощутил ее физически, словно удар под дых. Его желание убить Мэн Яо только возросло. Теперь не только за себя, за людей, за мир, но и за дорогого младшего брата. Сичэнь смотрел на Ванцзи с нескрываемой горечью. В его глазах отражалось понимание трагедии, которую не видело большинство. Народ еще не был готов принять тех, кто по праву владел этими землями. Ведьмы — истинные хозяева этих лесов и гор. Они не совершили ни одного из тех зверств, что приписывали им испуганные люди. Их вина заключалась лишь в силе, которую остальные не могли понять, а потому стремились уничтожить. Император видел этот страх — липкий, первобытный, застилающий разум туманом. Цзян Чэн стояла в нескольких шагах, чувствуя, как мир вокруг нее сжимается в раскаленное кольцо. Кислорода не хватало; каждый вдох давался с трудом, словно в легкие заливали свинец. В голове набатом била одна-единственная мысль, тяжелая и давящая: «Это из-за меня». Слова Мэн Яо, словно искры, брошенные в сухую траву, разожгли пожар воспоминаний. Перед глазами поплыли багровые сполохи: Пристань Лотоса, объятая пламенем, крики, запах гари, навсегда въевшийся в кожу. Разлука, оставившая на сердце рваные шрамы. Бесконечные ссоры с Усянь, ядовитые упреки, которые она бросала ей в лицо, холодные слова. То, что годами казалось ей справедливым гневом, теперь поднималось со дна души удушливой завесой. Если бы она тогда не поддалась гордыне, если бы не пошла на ту проклятую гору… Усянь бы не сорвалась в бездну, не была бы поглощена алчной, голодной тьмой. Но едва в воздухе повисло признание о том, что её младшая сестра — ведьма, зыбкая мысль о собственной вине оборвалась, словно перерезанная струна. На её место пришло нечто иное — нечто тяжелое и холодное. «Предательство». Это слово пульсировало в висках раскалённым железом. Она предала семью, Пристань Лотоса. Каждое мгновение их общего прошлого теперь казалось осквернённым этой многолетней ложью и чудовищным происхождением, которое Вэй Ин скрывала за улыбкой. Укоренившиеся с детства устои не поддавались изменениям. То, что она с самого рождения считала основой, оказалось ошибочно. Для Ваньинь всегда существовало четкое деление: либо заклинатель, либо ведьма, либо человек, либо монстр. Она никогда не смотрела на то, что и среди «праведных» владельцев золотого ядра достаточно прогнивших, порочных душ. И вот теперь осознание — жгучее, отвратительное — пронзило ее насквозь. Та, с которой она когда-то делила одну комнату, проводила столько времени, оказалась тем самым существом, которое она презирала до глубины души. Сердце сжалось, словно в тисках. Эта двойственность буквально ломала её кости, разрывая душу надвое. Безумный порыв — броситься к сестре, обнять её, загородить собой от ядовитых обвинений — столкнулся с ледяным оцепенением. Ноги не двигались, словно вросшие в холодный камень площади. Там, где раньше в груди теплилось сестринское тепло, теперь зияло пустое, мертвое пространство, огромная чёрная дыра, из которой тянуло могильным холодом. В этой пустоте, звенящей и беспощадной, вновь ожила боль за падение Пристани Лотоса. Прошлое ворвалось в сознание Цзян Чэн не просто воспоминанием, а физической пыткой. В ушах, заглушая реальность, отчетливо послышался оглушительный треск горящих крыш — звук разрушения всего, что ей дорого. Перед глазами поплыли удушливые облака черного дыма, застилающего небосвод, а в горле осел металлический привкус крови, пропитавшей тогда землю родной резиденции. Душа Ваньинь заныла, словно открытая рана, в которую щедро сыпали пепел. Она смотрела на Усянь, и в этом взгляде, затуманенном слезами и яростью, сочетались отголоски сестринской любви, выжигающая нутро обида, ядовитая вина и острая, как лезвие меча, ненависть. Среди этого хаоса и безумия Вэй Ин медленно, словно преодолевая сопротивление пространства, подняла голову. На краткий, болезненный миг её взгляд столкнулся с глазами Цзян Чэн. В расширенных зрачках Жрицы Духов промелькнула тень беспросветного сожаления о безвозвратно утраченном тепле, что когда-то связывало их нерушимыми узами. Их заливистый смех, беззаботные детские игры, тихие вечера под шепот лотосов — теперь всё это казалось призраками из другого, уничтоженного мира, откуда её с корнем вырвало безжалостное пламя войны. Она смотрела на сестру так, будто стояла на краю бездны, прощаясь навсегда. Не вслух, не жестом — лишь криком одних глаз, в которых читалось горькое признание: «Прости. Я не могу вернуть всё, как было». И тяжесть этого немого взгляда была сокрушительнее тысячи слов. Великий Принц, стоял неподвижно, подобно белой скале, возвышающейся над кровавым полем битвы. Он выглядел бледным и бесконечно одиноким в своей немой муке. Пред ним была та, кого он продолжал называть любимой вопреки здравому смыслу, вопреки тому, что сейчас она повелевала самой тьмой. Она могла одним движением руки уничтожить этот мир, погрузив его в пучину невыносимых бедствий, но он видел не монстра. Он помнил те дни, когда их общие моменты были пропитаны солнечным светом, а любые трудности казались лишь мелкими тенями, исчезающими в тепле их близости. Теперь же перед ним застыла фигура, сохранившая черты Вэй Ин, но ставшая пугающе чужой. Она больше не была теплым летним солнцем — от неё исходило холодное сияние зимнего светила. Горькая тоска оплела сердце юного дракона не из-за того, что её тайна стала известна всем, а из-за того, что душа, которую он считал своей, теперь была окутана ледяной, первозданной тьмой. Но он не отступит. Какое бы решение ни было принято небесами, он останется непоколебим. Его шаги по направлению к ней были подобны глубокому вздоху — медленные, полные неизбежности и тихой решимости. Он жаждал, чтобы она прочла его душу в янтарном блеске его глаз и вернулась из тьмы. Слова, не сказанные вслух, отражались в его взоре застывшими звездами: «Вернись со мной в Облачные Глубины. Я защищу. Я помогу». Но месть еще не свершилась. Это было лишь начало конца, и Усянь уже приняла свою участь. Её сердце даже не дрогнуло, когда ядовитые слова Мэн Яо раскрыли, то, в чем она сама боялась признаться. Напротив, в груди стало удивительно, даже пугающе легко. Ей больше не нужно цепляться за осколки потерянного доверия или оплакивать разбитую жизнь. Теперь, видя в глазах родных и народа лишь боль, отчаяние и нарастающую ненависть, ей куда проще отпустить всё. Она понимала, что путь назад отрезан. Больше ей не быть любящей дочерью, справедливой заклинательницей или Великой Принцессой. Такова цена, заплаченная за право на возмездие, даже если причиной этой катастрофы стала она сама. Только вот сердце, израненное и темное, всё еще хранило в себе тот самый взгляд Лань Чжаня. Не смотря на время порознь, она без труда прочла его послание, но теперь у неё не осталось прав на ответ. Та жизнь осталась бесконечно далеко, хоть и была всего пару дней назад. Ночь сгущалась, опускаясь на поле боя, и в этом густеющем мраке двое наследников королевства Вэнь казались чужеродными пятнами на фоне руин. Вэнь Сюй и Вэнь Чао стояли поодаль, их глаза, широко распахнутые от первобытного ужаса, судорожно впитывали картину крушения их мира. Они были вознесены над другими лишь по праву рождения, но теперь пьедестал их величия, подточенный кровью и предательством, рушился, погребая их под обломками. Взращенные в удушливой тени отцовской жадности и жестокости, они были лишь бледными копиями своего родителя, лишенными даже его пугающего величия. Тишина, воцарившаяся после гибели Вэнь Жоханя, была мертвой, осязаемой, давящей на барабанные перепонки. Гул сражения, звон стали о сталь и предсмертные хрипы солдат внезапно отошли на задний план, превратившись в невнятный шепот. Теперь в этом безмолвии царил лишь один звук — ровный, жуткий, потусторонний пульс алого кристалла. Его ритм отдавался в самом воздухе, и каждый удар этого темного сердца резонировал в телах живых, заставляя их собственные сердца подстраиваться под этот чудовищный, высасывающий жизнь темп. Вэй Ин медленно подняла голову. В её чертах больше не осталось и тени той мягкости — лишь ледяная маска, освещенная изнутри багровым пламенем. Тьма, густая и вязкая, струилась от её фигуры, завиваясь клубами призрачного дыма. Казалось, сама земля под её сапогами умирала, чернела и трескалась, не выдерживая чувств бездонной обиды, что она несла в себе. Первыми, не справляясь с этим давлением, дрогнули сыновья тирана. Вэнь Сюй и Вэнь Чао, еще мгновение назад считавшие себя властелинами жизней, теперь выглядели жалкими, раздавленными насекомыми. Лица их побледнели, а губы затряслись в бессильной судороге. — Пощади! — Голос Вэнь Чао сорвался на пронзительный визг, больше похожий на лай побитой собаки. Он рухнул на колени, не заботясь о достоинстве, в кровь сдирая ладони об острые камни. — Мы ни в чем не виноваты! Это всё отец и Мэн Яо! Мы отдадим тебе королевство, людей... Забирай что хочешь только пощади! Наследный Принц в панике отшатнулся и его взгляд, дикий и затравленный, метался по сторонам в поисках спасения. Он попытался схватиться за рукоять меча, но пальцы, онемевшие от страха, не слушались. Клинок с глухим звоном выскользнул из ножен и ударился о каменные ступени, катясь вниз, как символ их окончательного падения. Усянь совсем не прислушивалась к их жалким просьбам, ведь ее сердце билось в унисон с бездной, желая лишь одного. Возмездия. Каждый удар фантомного пульса отзывался в её сознании громом барабанов. Она вскинула руку, сжимающую флейту, и темные жгуты энергии, оплетавшие её фигуру, подобно голодным змеям, ринулись вперед. Путь им преградил Вэнь Чжулю. Его лицо оставалось спокойным, хотя в глубине глаз, за пеленой усталости, тлело осознание конца. Он понимал, что его господин мертв, Королевство превратилась в пепел, и его верность не спасет никого. Но воину не предстало отступать от долга, ставшего его проклятием и смыслом существования. Он не имел права проявлять слабость и молить о пощаде. Мужчина прекрасно осознавал: во-первых, жизнь ему всё равно не сохранят, а во-вторых, он сам не смог бы простить себя и вымолить прощение у своих солдат, которых постигла столь печальная участь. Он, по крайней мере, умрёт как человек, и это уже было милостью. — Довольно! — Громко произнёс он, делая шаг вперёд. Холодная сталь его клинка хищно блеснула в кровавом свете луны. — Я не позволю тебе пройти. Он рванулся в атаку с отчаянием обреченного. Его движения, отточенные десятилетиями убийств, были безупречны: быстры, точны, полны сокрушительной мощи. Клинок со свистом рассекал густой воздух, обрушиваясь на Вэй Ин, стремясь разрубить сам мрак. Но каждый его выпад, каждое проявление мастерства бессильно вязло в завесе черного дыма, словно ударяясь о гранитную стену, возведенную самой смертью. — К чему эта верность? — Голос Усянь прозвучал неестественно гулко, словно доносился со дна заброшенного колодца. — Твой король мертв, и ты отправишься вслед за ним. Как и его сыновья. Тьма хлынула навстречу, и Вэнь Чжулю лишь успел до боли стиснуть зубы принимая на себя всю мощь удара. Острая, разрывающая плоть боль пронзила его грудь, выжигая остатки жизни, но он не позволил себе ни единого стона. Его затухающий взгляд встретился с её глазами — прямой, твердый, исполненный горького достоинства воина. Он пал, как жил: без просьб о пощаде, без страха перед концом, оставаясь верным своему слову до последнего вздоха. В это время братья Вэнь трусливо пытались скрыться, подобно крысам, бегущим с уходящего, под воду корабля. Это было жалкое, вызывающее тошноту зрелище. Наследники королевства, спотыкаясь о собственные роскошные одежды, скребли ногтями камни, пытаясь уползти в спасительную тень. Но ведьма не намеревалась тратить время на пустые беседы. С её губ сорвался тихий, ледяной вздох, и она отпустила тени, что тяжелыми лентами сгущались вокруг. Из этой вязкой мглы, словно голодные хищники, рванулись иссиня-черные жгуты тьмы. Они с костяным скрежетом обвились вокруг лодыжек и торсов юношей, с легкостью вздернув их над землей. — Вэй Ин! — Голос Ванцзи, полный отчаяния и боли, разрезал воздух. Он бросился к ней, белое золото его одежд мелькало среди пепла, как последний луч угасающего света. — Остановись! Прошу тебя... это не твой путь! Но она не слышала. Она была за пределами человеческого сострадания. Резкий взмах руки — и тьма поднялась колоссальной, удушающей волной, накрывая братьев с головой. Их крики разорвали мертвую тишину: отчаянные, полные животного ужаса, они рвались из самых недр груди, захлебываясь в собственной крови. Через миг звуки оборвались с хрустом ломающихся костей. Тьма сжала их тела в железных тисках и, словно насмехаясь над их былой гордыней, пронзила плоть сотнями острых черных шипов, не оставляя на них ни единого живого, не истерзанного места. Тяжелая тишина накрыла присутствующих. И только один сорванный голос посмел нарушить это гнетущее безмолвие. Ван Линцзяо, чья былая заносчивость испарилась, превратившись в липкую лужу страха, истошно закричала: — Пощади! — Она бросилась вперед, подползая на коленях. Её руки тряслись, пальцы впивались в холодные, испачканные кровью камни, а губы лихорадочно шептали, сбиваясь на всхлипы. — Великая королева! Королева ведьм! Я признаю твою власть! Я буду служить тебе… Только не убивай! Умоляю! Она тянулась к подолу темного халата Вэй Ин, пытаясь ухватиться за него, как за спасительную нить. В безумных глазах ведьмы огня не осталось ни капли достоинства, ни тени верности павшему королевству — только первобытный, парализующий волю страх за собственную шкуру. Жрица Духов посмотрела на неё сверху вниз, и в её взгляде не было ярости — только бесконечное, холодное презрение. Губы изогнулись в едва заметной, мертвенной усмешке. — Жалкая. — Почти беззвучно прошептала она. Резкий, хлесткий взмах руки — и когтистая тьма вонзилась в тело Линцзяо. Ведьма огня вскинула руки, пытаясь оттолкнуть разрывающую её изнутри силу, но всё было тщетно. Последний, захлебывающийся визг прокатился по ступеням дворца, и её тело, еще секунду назад полное жизни, распалось в облако едкого черного пепла, которое тут же развеял холодный ветер. Солдаты на площади оцепенели. Те, кто еще мгновение назад в пылу сражения добивал остатки армии Вэнь, теперь замерли, превратившись в безмолвные каменные изваяния. В воздухе повисло такое напряжение, что казалось, будто само пространство исказится, избавляя этот мир от страданий. Никто не смел даже выдохнуть. Они видели реки крови, они привыкли к смерти на полях битв. Но то, что творила Вэй Ин, выходило за рамки их понимания. Это была не просто бойня — это была кара, древняя, беспощадная и бесконечно чуждая человеческому миру. По рядам, подобно ядовитому змеиному шипению, поползли шепоты: — Ведьма… — В ней не осталось ничего человеческого… — Она погубит нас всех… Цзян Чэн стояла в стороне, и Цзыдянь в её руке светился, рассыпая фиолетовые искры, подобные всполохам молнии перед бурей. Сначала её сковало ледяное оцепенение, но затем пришла волна боли — резкая, пульсирующая, словно нож, провернутый в ране. Слова Мэн Яо о «ведьме» и «причине всех бед» ядовитыми зернами упали в её израненную душу. Всё происходящее складывалось в чудовищную мозаику, от которой хотелось кричать. — Нет… — Едва слышно выдохнула она, чувствуя, как горло сковывает сухой, горький спазм. — Это… Это не может быть правдой… Сквозь ряды ошеломлённых, охваченных ужасом солдат за происходящим следил Второй Нефрит. Его пальцы сжались в кулаки с такой силой, что ногти до крови впились в ладони, но он не чувствовал этой боли. Каждое новое убийство, каждая яростная вспышка первородной тьмы, исходящая от Усянь, буквально разрывала его душу на части. Он видел не монстра, о котором шептались в строю. Он видел ту самую девушку, чья улыбка когда-то заставляла его сердце биться чаще, ту, что смотрела на него так тепло, что под этим взглядом таял многовековой лёд окутавший его искалеченную душу. А теперь — её глаза полыхали алым светом, и с каждым взмахом флейты она погружалась всё глубже в беспросветную бездну, откуда не возвращаются. — Вэй Ин… — Его голос, обычно чистый и твердый, сорвался на хриплый шёпот, похожий на последнюю, отчаянную молитву. Она не слышала. Или, что было намного страшнее, её израненная душа уже утратила способность слышать человеческую речь. Но Ванцзи не собирался сдаваться. Он не мог позволить ей уйти во мрак в одиночестве. Хангуан-Цзюнь бросился вперёд, и в его глазах, обычно бесстрастных, как зеркало застывшего озера, теперь плескалось неприкрытое, кричащее отчаяние. Он лихорадочно пытался подобрать слова — он, кто всегда был скуп на речи, теперь видел в них единственный способ достучаться до её угасающего сознания. Нельзя оставлять её в этой звенящей тишине. Он чувствовал каждой клеточкой своего существа, что это мертвое безмолвие разъедает её изнутри, губя остатки того света, что еще сохранился. Его голос дрожал от напряжения, но в нём звенела непоколебимая, стальная уверенность: — Вэй Ин! Послушай меня! Пожалуйста... Я верну тебя домой. Мы... мы обязательно найдём способ всё исправить. Облачные Глубины ждут тебя. Я жду тебя! Всё закончилось, слышишь? Ты спасла всех. Довольно... Просто остановись! Но на лице Усянь не промелькнуло и тени сомнения или слабости. Она лишь небрежно отмахнулась, точно от назойливой мухи, и продолжила своё методичное погружение в океан тьмы. В этот момент Сичэнь, охваченный предчувствием беды, рванулся вперёд и мертвой хваткой вцепился в плечо брата. В Первом Нефрите говорил первобытный страх. Увидев ту чудовищную силу, которой теперь распоряжалась Вэй Ин, он не был уверен, что Лань Чжань не попадет под влияние темной энергии. История из книги всплыла слишком четко в образах брата и его наложницы, и сердце Императора сжалось от ужаса. Он не мог, не имел права потерять ещё и брата. — Остановись, Ванцзи! — Закричал Цзэу-Цзюнь, пытаясь удержать его. — Вспомни, чем это обернулось в прошлом! Уже слишком поздно! Но юный дракон в этот миг был подобен вековой скале, которую не может сдвинуть даже колебание земли. Его шаги были тяжелыми, пропитанными горькой решимостью, и он буквально рвал невидимую связь, которой пытался удержать его брат. Он отчетливо осознавал, что прямо сейчас нарушает клятву, данную Сичэню — то самое обещание, которое когда-то заставило его продолжать жить. Но сейчас его единственной жизнью, его истинным смыслом является Вэй Ин, и ради неё он готов даже оборвать родственную связь. Цзэу-Цзюнь отчаянно пытался удержать брата, но его пальцы лишь бессильно соскользнули с расшитого рукава. Как часто бывает, любовь и долг не шли рука об руку: кто-то хотел сохранить прежний мир, а кто-то пытался создать новый, пусть и ценой разрушения собственной души. В этом столкновении Первый Нефрит оказался безоружен. Он был не в силах разорвать ту невидимую, выкованную в страданиях связь, что намертво сковала его младшего брата с ведьмой. Ванцзи подошёл почти вплотную. Холодный ветер, пропитанный запахом гари и крови, бил в лицо, но он не замечал его. Его голос звучал негромко, но в звенящей тишине каждое слово резало воздух острее любого меча: — Я знаю, что ты слышишь меня. Я чувствую… ты всё ещё там, под этим удушливым покровом мрака. Прошу, вернись. Мы сможем противостоять этому безумию вместе. Мы не повторим судьбу, что когда-то настигла Жрицу Духов и Небесного Посланника. Я знаю — ты никогда не желала этого. Ты лишь хотела защитить тех, кто тебе дорог. Его светлые глаза лихорадочно блестели. В них, как в чистом зеркале, отражалась не только стальная решимость, но и любовь столь сокрушительная, что она была способна бросить вызов самим небесам и всему миру, жаждущему крови. — Откуда постороннему знать, к чему я стремлюсь? — Грубо произнесла Жрица духов. В этой резкости таилась её последняя, отчаянная надежда: она молила, чтобы он отвернулся, чтобы возненавидел её и ушёл. Она не могла допустить, чтобы из-за её грехов в эту бездну затянуло и его. Достаточно. Она уже принесла несчастья всей Империи. Усянь понимала у нее нет пути назад. Ей никогда не вернуться в то безмятежное прошлое, где утро пахло лотосами, а будущее казалось прекрасным сном. Ведь сейчас оно превратилось в жуткий кошмар. — Вэй Ин… Второй Нефрит стоял перед ней, и его некогда белые одежды познали кардинальных изменений став серыми и запятнанными кровью. Его руки, всегда такие уверенные на струнах гуциня, мелко дрожали, но голос оставался непоколебимым. Он сделал ещё один шаг, преодолевая незримый барьер исходящей от неё. Весь мир, казалось, затаил дыхание, превратившись в немого свидетеля этой невозможной сцены. — Лань Ванцзи, ведите себя соответственно вашему статусу Великого Принца. — Отрезала она, делая почти незаметный шаг назад. Она пыталась сбежать от его нежности, спрятаться за маской безразличия, и, хотя солдаты вокруг ничего не заметили, он — он видел всё. Он читал её страх, как открытую книгу, и чувствовал каждое содрогание её израненного сердца. — Я прошу тебя. — Произнёс Лань Чжань, и в этом простом, тихом «прошу» было заключено всё его существо: мольба, нерушимая клятва и готовность разделить с ней вечное проклятие. — Вернись со мной в Облачные Глубины. Мы справимся… вместе. Я буду рядом. В глубине души Усянь отчаянно, до крика, хотела вернуться. Её рука непроизвольно дернулась вперед, пальцы дрогнули, едва коснувшись воздуха в призрачном, почти прозрачном жесте. Силуэт её ладони замер в воздухе, словно она пыталась нащупать опору в этом рушащемся мире, дотянуться до того тепла, которое он предлагал. Но ладонь так и осталась висеть в пустоте, бессильная и чужая. Сердце внутри надрывно вопило: «Мне так жаль! Забери меня отсюда! Давай вернемся домой!» Но стоило ей на мгновение отвести взгляд от его теплых янтарных глаз, как реальность ударила с новой силой. Она резко отвернулась, и копна черных волос упала, скрывая лицо. В расширенном зрачке, запечатленном в момент осознания, отразился весь ужас происходящего: перекошенные лица людей, пламя разрухи, немые упрёки выживших. Вспышка тепла — слабая, затухающая — на миг воскресила образы былого: Пристань Лотоса до пожара, Облачные Глубины, тихие вечера с Ванцзи. Она до боли сжала пальцы на своей одежде, вцепившись в ткань так, словно пыталась удержать остатки собственной души, не дать себе окончательно рассыпаться пеплом. Фигура Второго Нефрита замерла напротив, овеваемая ветром, и в его скорбном безмолвии слышалось эхо всех тех слов, которые он так и не успел произнести. В его взгляде, устремленном на неё, не было осуждения — только бесконечная, разрывающая сердце любовь. Он видел эту внутреннюю борьбу, видел, как дрожат её плечи под гнетом невидимой ноши. — Не приближайся! — Крик вырвался из её груди подобно хриплому стону раненого зверя. Она зажмурилась, желая ослепнуть, лишь бы не видеть этой невыносимой преданности в его глазах. Голос звучал чуждо, искаженный вибрациями темной энергии, но не смотря на холод в нем отчетливо сквозило человеческое отчаяние. — Нет. — Едва слышно прошептала она, и это звучало скорее, как прощание, нежели отказ. — Я… Я не могу. С каждым этим надтреснутым шепотом сердце Великого Принца сжималось в тисках невыносимой агонии. Он видел, как она сделала свой выбор, но в этом решении не было ни капли облегчения. Это был выбор, который заживо рвал её на части. Месть исполнена, кровь пролита, расплата свершилась. Но цена оказалась непомерной. То место, которое она когда-то называла домом, те чистые идеалы, которыми она жила, теперь казались недосягаемо далекими звездами. Она смотрела на Лань Чжаня сквозь пелену слез и мрака, и в её расширенных зрачках, залитых багровым пламенем темной магии, застыла кричащая печаль утраты: «Прости. Я отдала бы всё, чтобы вернуться, но от меня прежней не осталось ничего. Уже слишком поздно.» Хангуан-Цзюнь медленно опустил голову, и в его взгляде разверзлась бездна, темнее той, что окружала Вэй Ин. Это не было обычное сожаление — это была та абсолютная, опустошающая утрата, которая выжигает человека изнутри, оставляя лишь пустую оболочку. Он лихорадочно, почти в бреду, пытался нащупать хоть одну причину, хоть какое-то рациональное объяснение, которое позволило бы ему схватить её за руку и вытащить из этого кошмара. Но мир вокруг был глух и жесток. Он не давал ответов, лишь равнодушно взирал на крушение двух судеб. Всё, что у него осталось — фантомное ощущение тепла их последней встречи, и он молча сжал кулаки так, что на землю капля за каплей проливалась свежая кровь. Усянь, чья фигура теперь была полностью соткана из густого мрака, намеренно отталкивала от себя единственного человека, ставшего её путеводным светом. В этом жесте не было величия победительницы — лишь изломанная оболочка, выполнившая свой кровавый долг, и душа, захлебывающаяся в рыданиях. Она была безвозвратно разорвана надвое, ведь одна её половина всё еще отчаянно жаждала спасения, тепла его рук и тишины Облачных Глубин, в то время как другая — та, что жила местью, — уже не позволяла себе отступить. И в этом страшном внутреннем разломе она оттолкнула Лань Чжаня с единственной целью: не позволить своей тьме поглотить и его, сохранив его ценой своего окончательного падения.