Ведьма и Дракон: Против судьбы

Ночь опустилась на Пристань Лотоса, принося с собой тишину и покой. Небо, чистое и глубокое, напоминало полотно из темного бархата, на котором рассыпались искры звезд. Пруд напоминал огромное зеркало, которое покрывали белоснежные и нежно-розовые лотосы. В мягком, золотистом свете фонарей их лепестки казались полупрозрачными, словно тончайший шелк. Вода едва заметно колыхалась, рассыпая отражения огней на тысячи переливающихся осколков. Каждое движение водной глади рождало новые узоры, которые мгновенно исчезали, уступая место другим. Легкий, едва ощутимый ветерок ласково перебирал листву, шепча свои таинственные истории, а вдали, в густых зарослях, слышался неумолкающий хор цикад. Казалось, само время в этом месте замедлило свой бег, позволяя мгновению растянуться. В глубине сада, вдали от оживленных дорожек и шума главных павильонов, притаилась старая деревянная беседка. Ее резные опоры были густо увиты ползучими лианами, чья темная зелень поблескивала в приглушенном свете фонарей. Открытые стены дарили присутствующим безупречный вид на пруд, где каждый плеск воды создавал медитативный, успокаивающий фон. Внутри беседки пахло разогретым за день деревом и тонкой, едва уловимой сладостью цветущих лотосов. Гладкие доски пола еще сохранили в себе крохи дневного тепла, отдавая его прохладному ночному воздуху. Мужчины расположились на мягких вышитых подушках, образовав полукруг вокруг небольшого столика, украшенного искусной резьбой. В центре стола на подносе стоял чайный набор: белый фарфор тончайшей работы, расписанный изящными голубыми узорами. Цзян Фэнмянь расположился так, чтобы видеть лица каждого из присутствующих, сохраняя при этом мягкую, располагающую дистанцию. Прохладный ночной бриз едва заметно тревожил складки их одежд и играл с распущенными прядями волос, принося с собой целую гамму ароматов: влажной земли, свежескошенной травы и тонкий аромат лотосов. Тишина внутри беседки была особенной: каждый звук — скрип досок, плеск воды, шелест листвы — словно становился частью этой сцены. В такой обстановке не хотелось спешить. Слова рождались где-то в глубине души, прежде чем быть произнесенными вслух. Воздух, пропитанный ночной прохладой, делал мысли ясными, а чувства — более обнаженными. — Ну что же. — Негромко произнес мужчина, и звук его голоса мягко вплелся в шум воды. Он плавно, почти ритуально разлил горячий напиток по чашкам. Над столом поднялся тонкий завиток пара, унося с собой терпкий травяной аромат. — Пусть этот вечер станет для вас долгожданной передышкой. В ближайшие дни забот и важных дел будет предостаточно, а сегодня... сегодня можно просто поговорить и насладиться редкими моментами спокойствия. Несмотря на мягкость его тона, в словах герцога чувствовалась скрытая значимость, заставляющая прислушаться к каждому слову. Цзинь Цзысюань, чувствовавший некоторую скованность, едва заметно вздрогнул. Он порывисто поправил широкие рукава своего золотого одеяния, пытаясь скрыть легкую дрожь в пальцах, затем бережно принял чашку обеими руками, словно ища в ее тепле опору. Его взгляд, обычно уверенный и надменный, сейчас был беспокойным. Юный герцог быстро скользнул по лицу Цзян Фэнмяня, ища в нем одобрения, а затем метнулся к Лань Сичэню, словно пытаясь найти в его спокойствии молчаливое подтверждение собственным мыслям. Вечерний полумрак мягко окутывал пространство, просачиваясь сквозь резные перегородки. Тишина, нарушаемая лишь тихим стрекотом цикад, казалась почти осязаемой, тягучей, как цветочный мед. — Спасибо, дядя Цзян. — Отозвался он с лёгкой натянутостью. — Я… всё ещё не могу поверить, что это действительно происходит. Он замер, словно прислушиваясь к эху собственных слов. — Так и должно быть. — Мягко произнес Сичэнь, и в этой мягкости чувствовалась многолетняя привычка утешать и сглаживать острые углы. Его улыбка подобна лунному свету — спокойная и не навязчивая. — По-настоящему важные события всегда кажутся призрачным сном, до самого мгновения, пока они не захлестнут тебя с головой. Ванцзи хранил молчание. Его фигура в безупречных светлых одеждах, напоминала высеченную из нефрита статую. Взгляд был прикован к фарфоровой чашке, в которой едва подрагивала поверхность чая. Когда он медленно поднял её, чтобы сделать глоток, тонкие пальцы едва заметно дрогнули — не от волнения, а от глубокой сосредоточенности, с которой он проживал каждую секунду этого вечера. Фэнмянь, наблюдавший за юношами с мудрой грустью в глазах, негромко усмехнулся. В этом звуке не было насмешки, лишь понимание человека, прошедшего через многое. — Брак, юноши… — Начал он, и в его голосе зазвучал наставительный, но теплый тон. — Это не только радость. Это колоссальный, ежедневный труд. С этой ношей не справиться одними лишь красивыми клятвами. Вы должны помнить, что у вас есть не только долг перед людьми, а и обязательства перед вашими семьями. Поначалу будет сложно найти тот самый баланс между тем, что вы хотите, и тем, что вы должны. Эти слова повисли в густом вечернем воздухе, тяжелые и значимые. Каждый из присутствующих примерил их на себя. Цзысюань едва заметно кивнул, пальцы его непроизвольно сжали край рукава. Он старался сохранить лицо, но в каждом жесте сквозило волнение — для него эти напутствия были как никогда остры, ведь уже завтра его жизнь разделится на «до» и «после». Завтра он станет мужем. Первый Нефрит, напротив, слушал с искренним вниманием. На его лице застыла легкая, задумчивая улыбка. Став Императором в столь юном возрасте, он на собственном опыте познал горечь ответственности и тяжесть короны, но сейчас он ценил возможность услышать эти простые истины вновь, словно ища в них подтверждение собственному пути. Лань Чжань наконец поднял голову, и его глаза, которые многие привыкли считать холодными и непроницаемыми, словно замерзшее озеро, сейчас сияли тихой глубиной. — Иногда кажется, что все эти титулы и обязанности давят сильнее, чем мы в силах выдержать. — Произнес юный герцог, и в этом признании было больше честности, чем во всех светских беседах. Цзэу-Цзюнь, спокойно и уверенно, посмотрел на него, произнося: — Давление действительно велико, но важнее то, как мы с ним справляемся. Баланс между долгом перед народом и верностью собственному сердцу — это единственное, что отличает живого человека от бездушной роли, которую ему предписали. Второй Нефрит сидел неподвижно, со взглядом, устремленным в пустоту. Когда он снова взял чашку, рука не дрогнула. В светлых глазах, отражавших пламя свечи, читалась непоколебимая решимость. — Если есть что-то, ради чего стоит идти до самого конца. — Произнес Великий Принц почти шепотом, но каждое слово весило больше золота. — То я готов на всё. Даже если цена будет велика. Даже если придется отказаться от титула… если только это поможет сохранить то, что действительно важно. Герцог Цзян едва заметно улыбнулся, и в этой улыбке проскользнуло одобрение. — Такая решимость достойна уважения, Ванцзи. Далеко не каждый в нашем кругу готов поставить личное выше звания и власти. — Вы правы. — Подхватил Император, делясь своими мыслями. — Порой наш настоящий долг заключается не в удержании власти, а в защите тех, кто нам дорог. И если ради этой защиты придется оставить то, что казалось важным другим — это не будет поражением. Главное — остаться верным самому себе. Цзысюань, обычно такой уверенный и даже порой высокомерный, на мгновение смутился. Юношеская гордость боролась в нём с искренним беспокойством, но он не отвёл взгляда, ища ответа в глазах старшего. — А если боишься, что не справишься? — Его голос прозвучал тише, обнажая уязвимость. — Что не хватит сил… сделать свою семью по-настоящему счастливой, а народ — процветающим? Что если ноша окажется непомерной? Фэнмянь ответил ему мягкой, понимающей улыбкой, в которой читался опыт прожитых лет и пережитых сомнений. — В таком случае, ищи опору в тех, кого любишь. — Произнес мужчина, и в его словах чувствовалась непоколебимая правда. — Семья, верные друзья, любимый человек — это и есть твой истинный источник силы. Не совершай ошибку, что погубила многих — не пытайся выносить всё в одиночку. Хангуан-Цзюнь, внимательно слушавший каждое слово, едва заметно кивнул. Его плечи, до этого напряженные, наконец расслабились, а голос, обычно холодный и ровный, обрел несвойственную ему мягкость: — Главное — сохранять честность перед самим собой и перед теми, кому ты отдал своё сердце. Герцог медленно обвел взглядом юношей, сидящих перед ним. В этот момент он перестал видеть в них только членов знатных семей. Он видел в них мужчин, которые станут поддержкой для своих избранниц. Отцовское сердце, так долго пребывавшее в тревоге за будущее дочерей, наконец обрело долгожданный покой. Каждый из них не был идеален — как не идеален ни один смертный под этим небом, — но в каждом он увидел искреннее стремление, готовность рассуждать и бороться за то, чтобы в будущем их дома наполнились миром и любовью. — Именно так. — Подытожил мужчина, и его голос в тишине беседки звучал особенно весомо. — Важен не титул и власть, а то, кем вы становитесь для других людей. Если вы сумеете остаться собой, принимая самые трудные и горькие решения, — тогда ваши поступки обретут истинный смысл. Цзысюань глубоко выдохнул и откинулся на спинку кресла. Кажется, именно в эту секунду невидимые тиски, сжимавшие его грудь весь день, разжались, даря непривычное чувство легкости. — Похоже, нам ещё многое предстоит понять и многому научиться… — Произнес он, глядя на танцующие тени от свечей. Лань Хуань согласно кивнул. Его голос, мягкий, как шелк, но уверенный, как сталь, подхватил мысль: — Да. Но вечера, подобные этому, помогают нам не сбиться с пути. Они напоминают, что величие не исключает человечности, и можно быть сильным правителем, оставаясь при этом чутким человеком. Лань Чжань молча допил остывший напиток и поставил чашку на стол. Движение было выверенным и спокойным. — Я готов идти дальше. — Произнес он, и в этой краткости было больше веса, чем в любых клятвах. — Ради того, кто делает меня лучше. Ради того, кто стал моим светом. Фэнмянь лишь молча кивнул в знак одобрения. В старой беседке воцарилась особая гармония. В этот миг здесь сидели не правители и герцоги, а люди, объединенные чем-то гораздо более глубоким, чем политика: искренней дружбой, взаимным уважением и пониманием того, что в мире нет ничего важнее верности своему сердцу. Герцог Цзян заговорил вновь, его голос стал чуть тише и задумчивее. Он разливал янтарный, терпкий напиток в миниатюрные чашечки, и свет фонарей играл на поверхности. Ему не хотелось наставлять их, читать нотации. Он просто желал узнать этих юношей получше, ведь в скором будущем он доверит им самые драгоценные лотосы, которые вырастил и лелеял всю свою жизнь. — Иногда, вино куда полезнее чая. — Произнес он с хитрой искоркой в глазах. Цзысюань рассмеялся — громко, заразительно, и взял свою чашку первым. Сичэнь принял свою спокойно, с присущим ему достоинством, словно это был всё тот же ароматный чай. Ванцзи чуть поколебался, его взгляд задержался на жидкости, но в итоге он всё же поднял чашку, подчиняясь общему настроению. Вино оказалось крепче, чем они ожидали. Терпкий, насыщенный вкус удивил их, но именно этот огонь, пробежавший по жилам, раскрыл беседу по-настоящему. Напряжение, державшееся весь вечер, начало таять. Фэнмянь, немного повеселев от вина, рассказал о том, как когда-то ухаживал за госпожой Юй. Его глаза светились мягким, теплым светом. — Это был настоящий бой. — Признался он, усмехаясь. — Ухаживать за женщиной с таким характером, как у неё, всё равно что идти в сражение без защиты. Каждый день мог стать последним. Но, видите ли, я выжил. Разговоры о прошлом вернули и приятные сердцу воспоминания и его губ тронула мягкая улыбка. В отличие от этих пылких юношей, он в свое время не горел желанием жениться. Брак, навязанный семьями, мог ли он привести к истинному счастью? В то время он казался себе слишком упрямым, ведь до последнего считал, что никогда не сможет полюбить избранницу. Но затем он влюбился. В её невероятную храбрость, в элегантные и точные движения в бою, в ту редкую, мимолетную улыбку, которая иногда появлялась на её лице, освещая мир вокруг. И вот тогда пришло время действовать, по-настоящему завоевывать. Юноши искренне рассмеялись, слушая его историю. Юный герцог, под легким хмелем, тоже осмелел и поделился историей. — Когда я впервые пригласил Яньли прогуляться… — Сказал он, смущенно потирая затылок. — Я так нервничал, что перепутал дорогу и повел её в совершенно другую сторону, вместо цветущего сада. А она… она всё равно улыбалась. Я понял тогда, что у меня просто нет шансов устоять перед ней. Сичэнь задумчиво покачал головой с улыбкой, полной мудрости и понимания: — Вот это и есть самое ценное — видеть в человеке не его ошибки или оплошности, а чистую, искреннюю душу и доброту сердца. Ванцзи допил свою чашку до дна. Его обычно безупречно сдержанное лицо слегка зарделось от вина, но взгляд оставался ясным. Он тихо добавил: — Когда рядом есть тот, кто понимает тебя лучше всех, дорога, по которой вы идете, не имеет значения. Даже если ты потеряешься во тьме, он всегда найдет путь, чтобы вернуть тебя к свету. Эти слова прозвучали просто, без пафоса, но в них было что-то настолько глубокое и личное, что остальные замолчали, пораженные искренностью. Фэнмянь с легкой задумчивостью кивнул, соглашаясь с каждым словом. Первый Нефрит улыбнулся брату — почти незаметно, уголком губ, но с огромным теплом и гордостью. А Цзысюань, уже изрядно захмелев, с восторгом хлопнул ладонью по столу: — Вот это правильно сказано! Смех снова вернулся, и беседа потекла свободнее, словно горный ручей, освобожденный от ледяных оков. Вино согревало, лотосы благоухали в ночной прохладе, и казалось, что эта ночь, полная откровений и дружбы, никогда не закончится. Разговор становился всё живее. Вино разливалось чашка за чашкой, и даже самый сдержанный и закрытый из них, Второй Нефрит, постепенно раскрыл свою душу. — Я был таким глупцом… и так виноват перед А-Ли. — Произнес юный герцог, и его лицо омрачилось искренним раскаянием. — Я до конца жизни, не смогу вымолить у неё прощения за то, как сильно обидел её вначале нашего знакомства. Безмятежная улыбка мгновенно испарилась с лица герцога Цзяна. Он как никто другой знал, сколько слез пролила его старшая дочь в те горькие дни. Но он также знал, что её огромное, доброе сердце уже давно сделало свой выбор, простив все обиды, несмотря ни на что. Он молчал, лишь слушая, позволяя юноше выговориться. — Как отец, я желал всем сердцем отгородить своего ребенка от любой боли. — Глубоко вздохнув, произнес мужчина, аккуратно ставя пиалу с вином на стол. Его взгляд был серьезен и устремлен куда-то вдаль, в глубину сада. — Но как человек, я понимал, что без этого не обойтись. Ошибки и боль — часть пути. Я ведь тоже не святой. Моей госпоже тоже было нелегко со мной, но несмотря на это, мы вместе уже столько лет. Думаю, это и есть любовь — умение пройти через всё и остаться рядом. — Уверен, Яньли знала, что всё, что ты говорил и делал вначале, было сказано не со зла. — Сказал Великий Принц после короткой паузы. — Но раз ты понимаешь, что был не прав, то сейчас ты можешь показать, насколько она тебе дорога на самом деле. Не бойся своих чувств. Будь искренен. Император с удивлением посмотрел на брата. Он не ожидал таких длинных рассуждений от того, кто обычно предпочитал выражать мысли кратко. — А-Чжань. — Тихо, с нежностью произнес он. — Я рад слышать это от тебя. — Спасибо тебе… Ванцзи. — Цзысюань все еще не решался перейти черту в общении с Хангуан-Цзюнем, сохраняя формальность. Но после такой неожиданной поддержки он осторожно, словно боясь получить в ответ привычный холодный взгляд, положил руку на плечо юного дракона. Лань Чжань лишь чуть качнулся от прикосновения, но остался сидеть, не отвергая дружеский жест. Появившаяся серьезность ушла после следующего тоста позволив вернуться легкости и непринужденности. Они еще долго обменивались историями. Фэнмянь вспоминал юность, дальние походы и сражения, но рассказывал так, что самые опасные приключения звучали скорее, как забавные ситуации. Сичэнь вставлял рассудительные замечания, и даже когда вино слегка туманило голову, его улыбка и взгляд оставались ясными и добрыми. Цзысюань хохотал громче всех, размахивал руками, иногда сбивался с мысли, но был искренен, открыт и по-настоящему счастлив. Ванцзи выпил меньше других, оставаясь самым трезвым в компании. Его чашка подолгу оставалась нетронутой, но всё же он постепенно ослабевал под натиском алкоголя. Вино расслабляло его тело, и он сидел чуть свободнее, чем обычно позволял себе строгий устав Императорской семьи, хотя глаза оставались сосредоточенными. — Брат. — Вдруг позвал он, облокотившись локтем на край стола и повернувшись к Сичэню. — В этот раз, я не хочу… терять. Цзэу-Цзюнь наклонился ближе, чтобы услышать тихие слова брата. — Ты больше никого не потеряешь. — Уверенно произнес он. Фэнмянь поднял свою чашку, привлекая внимание остальных. — За то, чтобы у каждого из вас хватило сил сохранить и уберечь дорогих сердцу людей. Сделайте моих дочерей счастливыми. Четыре чашки встретились в едином звоне, скрепившем невидимые узы между мужчинами. Ночь сгустилась, становясь всё темнее и тише. В беседке стоял мягкий полусвет фонарей, воздух был густ от аромата цветов и теплого, живого смеха. Мужчины сидели чуть ближе друг к другу, чем в начале вечера. Всё официальное поведение растворилось в дружеском тепле и искренности. Цзысюань уже не держал спину прямо: он громко смеялся, то хватался за голову, то пытался что-то доказать Фэнмяню, но тот лишь снисходительно поддакивал, наслаждаясь моментом покоя и счастья своих будущих зятьев. Сичэнь пил совсем мало, но светлая, искренняя улыбка не сходила с его лица. Ему было необычайно легко. Казалось, он со стороны наблюдает за самыми дорогими сердцу людьми и чувствует тихую радость за их туманное, но многообещающее будущее. В этот миг его не тяготили заботы Империи, существовал лишь этот маленький мирок под крышей беседки. Ванцзи же… Его сопротивление алкоголю окончательно иссякло. Он незаметно склонил голову на руку, и разговор для него перестал существовать. Густые иссиня-чёрные волосы мягкой волной упали на плечо, скрывая часть лица, а дыхание стало безмятежным и ровным. Он уснул внезапно и тихо, так и не допив свою вторую чашку. И именно в этот момент в беседку вошла герцогиня с дочерьми. Тишину ночного сада нарушил контраст звуков: первой послышалась легкая, почти невесомая поступь Яньли, а следом — твердый, властный шаг госпожи Юй, чей пурпурный наряд едва заметно шуршал по камням. За ними шла Ваньинь, выглядевшая строго как и мать, но с мягкой улыбкой, и Вэй Ин, чьи глаза мгновенно заблестели от предвкушения чего-то интересного и любопытства. — Вот они где! — Звонко воскликнула женщина, скрестив руки на груди и строгим взглядом оглядев мужскую компанию. — Нашли время — пить! Завтра столько дел, церемонии, гости, а они устроили здесь пиршество… — Моя госпожа… — Фэнмянь промурлыкал словно ласковый кот. Он смущенно улыбнулся супруге, пытаясь взглядом смягчить её напускной гнев. — Ах, Цзысюань… — Яньли повернулась к жениху. Увидев его раскрасневшееся, хмельное, но абсолютно счастливое лицо, она лишь негромко вздохнула. Юноша тут же попытался вскочить, желая проявить учтивость, но ноги предательски подвели его, и он заметно покачнулся, едва не задев стол. — А-Ли! Я… Всё в порядке! Я совершенно трезв! — Поспешно выпалил юный герцог, отчаянно стараясь придать лицу серьезное выражение, что в его состоянии выглядело скорее комично. Девушка лишь ласково покачала головой и, подойдя ближе, бережно подхватила его под руку, не давая упасть. В её глазах не было ни капли злости, лишь бесконечная нежность. В это время Цзян Чэн подошла к Лань Хуаню. Тот медленно поднял на неё взгляд, и в его глазах отразилось столько тепла и обожания, что у девушки мгновенно вспыхнули щёки, а сердце пропустило удар. — Ты пил? — Спросила она с легкой, напускной укоризной, пытаясь устоять перед его обаянием. — Совсем чуть-чуть. — Признался Первый Нефрит, не сводя с неё лучистого взгляда. — Но я по-настоящему счастлив, что ты пришла за мной. Наложница смутилась, чувствуя, как жар приливает к лицу, но не желая открываться с серьезным лицом подошла к возлюбленному, подхватывая его под локоть и помогая подняться. Тем временем Вэй Ин, которая с самого начала едва сдерживала смех, внимательно осмотрелась и остановила взгляд на неподвижной фигуре Второго Нефрита. Весь его строгий облик сейчас казался таким беззащитным. — Подождите… — Она подошла ближе, почти бесшумно, и опустилась на подушку рядом с ним. — Сколько же он выпил? В её голосе слышалась лукавая насмешка, но руки потянулись к нему с осторожностью и нежностью, боясь разрушить этот редкий миг его покоя. — Ванцзи выпил меньше всех. — Подал голос юный герцог, уже находясь у самого выхода из беседки. Голос его слегка заплетался, но в нем слышалась гордость за выносливость товарища, пусть и сомнительную. — И при этом уже спит крепче всех. — Закончила за него ведьма. В её голосе смешались искреннее изумление и какая-то мягкая насмешка. — Хангуан-Цзюнь… С каждым днем ты удивляешь меня всё больше. Неужели твоя хваленая выдержка ослабевает перед парой чарок? Она осторожно, едва касаясь кончиками пальцев, провела по его плечо. Лань Чжань не проснулся, его сознание всё еще блуждало в туманных чертогах сна, но он чуть глубже вздохнул. Казалось, даже в забытьи его тело узнавало это знакомое, ставшее родным присутствие. Усянь коротко хмыкнула, пряча улыбку, и аккуратно закинула его тяжелую руку себе на плечи, обхватывая за талию. К удивлению девушки, Второй Нефрит поднялся довольно легко, почти инстинктивно подстраиваясь под её движения. На мгновение ей показалось, что он лишь притворяется спящим, но даже если это было так, ведьма не была против. Напротив, эта мысль отозвалась в её сердце приятным теплом. — Пошли, герой. — Прошептала она ему на самое ухо, ощущая жар его кожи. — И запомни: больше ты без меня ни капли не выпьешь. Я не могу пропустить такое зрелище. Тем временем госпожа Юй, строго посмотрела на мужа, который всё еще сидел за столом с самым невинным видом. — Ну и какой ты им подаешь пример, Цзян Фэнмянь? — В её тоне слышался привычная строгость, но за этим не скрывалось никакой злости. — Завтра ответственный день. Мужчина негромко рассмеялся — открыто и легко — и примирительно поднял руки ладонями вверх. — Моя госпожа, я просто обязан был поговорить с ними по душам. Ведь они — мои будущие сыновья. Я должен убедиться, что они правда позаботятся о наших дочерях. Женщина лишь привычно фыркнула, поправляя рукав своего платья, но в глубине её глаз, обычно острых и холодных, на мгновение мелькнула теплая, почти нежная искра. Она знала, что этот вечер был необходим им всем. Они медленно покидали берег пруда. Тишина сада принимала их в свои объятия. Яньли бережно уводила Цзысюаня, который что-то бессвязно шептал ей о своей любви, а в это время, Ваньинь вела Сичэня, чья рука надежно покоилась на ее талии. Усянь, чуть покачиваясь, поддерживала дремлющего Ванцзи, а госпожа Юй продолжала негромко ворчать на мужа, который шел рядом вполне твердой походкой и выглядел совершенно довольным. Округа снова утонула в глубокой, бархатной тишине ночи. Лишь дрожащий свет фонарей отражался в темной глади воды, создавая причудливые золотистые узоры. Аромат цветущих лотосов, густой и сладкий, еще долго витал в застывшем воздухе, смешиваясь с запахом остывшего чая и терпкого вина. Казалось, сама ночь, укрыв Пристань Лотоса своим звездным плащом, хранила их общую тайну — вечер мужской дружбы, искреннего смеха и тех сокровенных откровений, которые навсегда сплотили их и останутся в памяти светлым воспоминанием о времени, когда будущее казалось ясным и бесконечно счастливым.