Ведьма и Дракон: Против судьбы

Вернувшись в комнату, Ваньинь казалась пугающе спокойной — слишком уж ровным было её дыхание, слишком тихо звенела пустота вокруг. Но стоило двери мягко щёлкнуть за спиной, как это показное спокойствие рассыпалось. Она рухнула на пол посреди комнаты, словно кукла которой вдруг перерезали все нити. В груди было пусто, а мышцы налились свинцом. Бушующий всё это время вулкан внутри наконец-то потух, оставив после себя лишь горький пепел. Воздух в покоях стоял тяжёлый и неподвижный. Шелест дождя за окном будто растворялся в её тишине, ударяясь о стекло. Ваньинь не знала и не понимала, что с ней происходит. Почему она так рассердилась? Откуда взялась эта вспышка, что выжгла всё внутри? И чем больше она об этом думала, тем сильнее сжималось сердце. Ведь что делать дальше — было неизвестно. За окном дождь становился настойчивее, смывая всё живое в саду. Мелкие капли бежали по стеклу, словно тянулись друг к другу, сплетаясь в узоры. И глядя на это, девушка впервые за долгое время почувствовала странное спокойствие — будто сама природа пыталась смыть её тревоги. Проснувшись, Цзян Чэн осознала, что уснула прямо на полу, а голова и руки безвольно покоились на краю кровати. Спина ныла от неудобной позы. Комната тонула в полумраке, воздух был пропитан влагой и терпким запахом древесного масла. Послышался стук в дверь — тихий, но в этой тишине он прозвучал слишком громко. — Можешь войти. — Устало произнесла Ваньинь. — Доброе утро, госпожа. — Осторожно произнесла служанка, заходя в комнату. — Хватит. Не хочу слышать от тебя столь вежливого обращения, аж уши режет. — Пробурчала наложница, голосом, в котором чувствовалась усталость и раздражение. — Тогда я приготовлю тебе ванну. — Поклонилась Цинъян и направилась к двери. — И ещё... Император сказал, что ты можешь отдохнуть некоторое время. — Добавила она, чуть дрогнувшим голосом. — Такой заботливый. — С усмешкой пробормотала Цзян Чэн. Желания покидать комнату не было. Воздух казался слишком густым, а свет — слишком ярким. Она не хотела видеть никого, боялась, что любое слово, сказанное сейчас, станет причиной новой раны — для других или для неё самой. Каждый раз, закрывая глаза, она видела перед собой лицо Лань Хуаня — то потерянное, растерянное выражение, которое вонзилось ей в сердце. В его голосе звенела боль, и воспоминание об этом звучало эхом в её голове. В этот момент Ваньинь сожалела. Сожалела, что позволила гневу управлять собой, что сказала то, чего не хотела. Её злость всегда была бурей — яркой, ослепляющей, но разрушительной. И теперь, когда буря утихла, осталась лишь тишина и горечь. Она вспомнила слова старшей сестры: «Когда рядом тот, кто тебе действительно дорог, ты хочешь стать лучше». Тогда Цзян Чэн не придавала им никакого значения, с головой погружаясь в работу. Но сейчас всё было по-другому. Сможет ли она измениться? И ведь отец полюбил маму такой, какая она есть. Почему же ей нужно становиться другой? Эти вопросы вновь и вновь терзали её разум, словно круг, из которого не выбраться. Так прошли несколько дней — серых, вязких, почти одинаковых. Дождь не прекращался, полностью отражая её состояние. Ваньинь не замечала, как время скользит мимо. Раньше она не проводила столько времени взаперти, разве что, помогая отцу с бумажной работой. Теперь же стены её покоев будто сжались, отрезая от мира. Но как бы она ни пыталась не думать о доме, мысли всё равно возвращались туда — к отцу, к семье. Теперь, когда отец стал герцогом, она должна была быть его опорой. И всё же сердце отчаянно просило остаться здесь. Эта борьба между долгом и желанием рвала её на части. Она представляла лица родителей — разочарованных, молчаливых — и не знала, что ответить им. В конце концов, не выдержав тяжести мыслей, Цзян Чэн поднялась с подушек, решив прогуляться, но для начала нужно было проветрить комнату — воздух уже застоялся. Она подошла к окну, отдёрнула занавесь — и увидела, как по двору и саду снуют наложницы. Их лёгкие шелковые рукава мелькали среди кустарников, а смех тонул в шорохе листвы. Ей резко расхотелось выходить. Подумав чуть лучше, она поняла, что на самом деле ей нужно не общество, а движение. Хотелось выплеснуть накопившееся, освободить себя хоть на миг. Даже одиночная тренировка подошла бы — холодное оружие в руках, удары в пустоту, где каждый взмах меча заглушает внутренний шум. Как будто читая мысли своей госпожи, вошла Цинъян. В комнате царила полутень: дневной свет с трудом пробивался сквозь плотные шторы, рассыпаясь по полу тусклыми полосами. — Хочешь прогуляться? — Осторожно спросила служанка, нарушая хрупкое равновесие. — Хотела, но снаружи слишком много людей. — Ответила наложница, прислонившись лбом к прохладному стеклу. За окном шелестели ветви деревьев, и отражение меча на столе мерцало в её глазах, как неугасимая искра тревоги. — Я могу отвести тебя на поле для тренировок. — Мягко сказала Цинъян, уловив направление взгляда госпожи. — Что? Это правда возможно? А если кто увидит? — В голосе девушки дрогнула нотка сомнения, будто где-то в глубине души она всё ещё боялась собственной свободы. — Император дал своё разрешение. Есть незаметный путь. Цзэу-Цзюнь очень волнуется за тебя. Почувствовав укол вины, девушка сжалась изнутри, словно от внезапного холода. Ей правда было жаль — сердце изнывало под тяжестью несказанных слов, но решиться на разговор она пока не могла. — Хорошо, отведи меня. — Наконец согласилась Ваньинь, решив, что хоть так сможет немного развеяться, вдохнуть свежий воздух и вырваться из плена своих мыслей. Собрания в те дни проходили куда спокойнее, чем прежде. Сичэнь погрузился в работу, стараясь не позволить прошлому подбираться слишком близко, но мысли то и дело возвращались к тому дню, как к незаживающей ране. Иногда, сидя над свитками, он вдруг замирал, уставившись в пустоту, и думал, что мог сделать больше — сказать, остановить, удержать. Но изменить уже было нельзя. Оставалось только принимать происходящее и выслушивать новости от Сун Цзычэня о действиях Цзян Чэн. Его беспокоило, то, что девушка всё ещё не покидала своих покоев. Каждый день он ловил себя на желании пойти к ней лично, но каждый раз что-то удерживало — страх, стыд, а может, надежда, что она сама сделает первый шаг. С тех пор, как правда вскрылась, он часто приходил на тренировочное поле — место, где прежде проводил часы его брат. Здесь воздух был чище, а ветер уносил лишние мысли. Этот день не стал исключением, но судьба распорядилась иначе. Ещё издалека Лань Хуань услышал странный шум — резкие удары, похожие на вспышки грома. Он ускорил шаг, а сердце забилось чаще. И когда подошёл ближе, увидел Ваньинь. Девушка, орудующая кнутом, напоминала живую молнию. Цзыдянь нещадно рассекал воздух, впиваясь в манекены для тренировок. С каждой вспышкой по полю прокатывался запах озона, искры взмывались в небо, будто сама гроза опустилась на землю. — Вы точно два сапога пара. — Раздался за спиной знакомый голос. — Ты здесь? — Обернувшись спросил Первый Нефрит. — Подумал, что и сегодня придёшь. — Ответил друг детства. — Решил понаблюдать, чтобы ты не переусердствовал. Что-то подобное я делал раньше, когда Ванцзи днями напролёт тренировался. — И правда, были времена. — Вот-вот. А теперь посмотри на себя. — С укоризной сказал Не Минцзюэ, скрестив руки на груди. — Я... просто хотел немного отвлечься. — Тихо ответил Император, взгляд его всё ещё был прикован к девушке на поле. — Сколько она уже здесь? — Около двух часов. И всё это время — такая. Из-за вас мы не успеваем делать новые манекены для тренировок стражников. Подумай о своих подчинённых. — Буркнул министр, но в его голосе звучало больше заботы, чем упрёка. Цзэу-Цзюнь не удержался и всё же слегка рассмеялся. — Хоть мне и тревожно, но я рад, что она наконец-то вышла из комнаты. — Угораздило же тебя влюбиться в такую, как она. — Фыркнул Не Минцзюэ, качая головой. — Разве у тебя есть время читать мне нотации? Когда уже признаешься Вэнь Цин? Ну или хотя бы позови её на свидание. — С лёгкой улыбкой парировал Первый Нефрит. — Не начинай. — Хорошо, больше не буду. Но тебе не нужно присматривать за мной и Ванцзи всё время. — Тогда не создавайте больше проблем. — Упрекнул наследник Цинхэ Не, но уголки его губ дрогнули. — Сдаюсь. — Произнёс Сичэнь, подняв руки, и в его улыбке на мгновение мелькнула прежняя лёгкость. — И долго ты будешь просто наблюдать? На тебя это не похоже. — Ты прав. Рядом с ней я становлюсь совсем другим человеком. — А я думаю, ты становишься собой. — Серьёзно ответил Чифэн-Цзюнь. — Тем, каким был в детстве. Вы оба сильно изменились с тех пор, но я принял это как данность с учётом всего случившегося и не пытался хоть что-то сделать, вот... — Минцзюэ… спасибо тебе. — Перебил Лань Хуань, и в его глазах появилась тёплая дымка грусти. — Я очень рад, что мы друзья. — Само собой. — Усмехнулся Не Минцзюэ и, слегка хлопнув друга по спине, добавил: — И не забывай об этом, когда снова решишь зарыться в свои мысли. Так прошло ещё несколько дней. Дворец жил в привычном ритме — спокойно, размеренно, будто и не было ничего, что могло потревожить его холодные стены. Но для Императора время потекло иначе. Сколько бы Цзэу-Цзюнь ни приходил на тренировочное поле, он больше не видел Ваньинь. Пространство, где раньше звенел её голос и трещал кнут, теперь было безжизненно тихим, только ветер шелестел по арене. Как вскоре выяснилось, девушка посещала поле ранним утром, когда солнце едва касалось верхушек деревьев и всё вокруг окутывал лёгкий туман. Поэтому сегодня, как и обычно, Император пришёл потренироваться, но мысли его витали далеко от происходящего. Отточенные движения были лишь прикрытием, привычным ритуалом, чтобы не сойти с ума от тишины. В голове роились мысли — о Ваньинь, о судьбе Империи, о будущем, которое становилось всё более хрупким. Каждый взмах меча отзывался эхом внутри, будто резал не воздух, а собственные сомнения. Теперь он понимал отца куда лучше, чем когда-либо ранее. То бремя одиночества, ту бесконечную борьбу между долгом и сердцем. И в этой борьбе он уже сделал свой выбор. Если не Цзян Чэн — то никто. Его сердце давно и бесповоротно принадлежало ей, несмотря на все страхи и образовавшуюся пропасть между ними. Ваньинь действительно стало немного легче после того, как она смогла выпустить пар. Но странное, липкое чувство не покидало её даже на следующий день. Казалось, что вместе с усталостью в воздухе осталась вина, тихо наблюдающая за каждым её движением. Поэтому девушка решила быть осторожнее, сменив привычное утро на вечер. Именно тогда она стала невольной свидетельницей такого же внутреннего истязания, которым занималась и сама. Его движения были резки, словно он сражался не с противником, а с собственными мыслями. С каждой попыткой обрести равновесие он будто терял что-то внутри себя. Ваньинь наблюдала, и с каждым мгновением ей становилось всё тяжелее. Совесть, которую она так долго глушила, вновь ожила. Он не заслуживал холодности, что она демонстрировала. В этот момент она вспомнила их первую встречу — как оценивающе тогда смотрела на него, размышляя, какая девушка подошла бы ему лучше. И впервые поняла, как ошибалась. Цзян Чэн не решилась остаться дольше. Сердце билось быстро, дыхание сбилось, и она почти бегом скрылась за прилегающими строениями, растворяясь в полумраке. Но от острого и цепкого взгляда Великого Принца не удалось ускользнуть даже ей. Он видел всё. Дни потекли в новом ритме. После той ночи, когда Лань Чжань и Вэй Ин наконец доверились друг другу и открыли свои тайны, Хангуан-Цзюнь, чувствуя облегчение, решил помочь брату. Он распорядился о встрече со служанкой Ваньинь, надеясь, что судьба подскажет им обоим путь к примирению. Девушка и сегодня собиралась на тренировочное поле. Там, среди ветра и стали, она чувствовала себя по-настоящему живой, словно только в звоне клинков могла услышать собственное сердце. Но в тот день ей сообщили, что поле занято стражниками. Ничего не оставалось, кроме как отложить поход до вечера. Однако смутное предчувствие, едва ощутимое, словно тень за плечом, не покидало её. И всё же заклинательница направилась на уже привычное место, которое стало для неё чем-то большим, чем просто ареной. По пути она слабо улыбнулась, представляя, как обзавидуется Вэй Усянь, если узнает об этом. Когда девушка вошла на поле, вечернее солнце уже клонилось к закату, окрашивая всё вокруг в тёплые оттенки золота и алого. Воздух пропитан запахом металла и пыли, а вдали слышалось слабое потрескивание факелов. Она замерла, сильнее сжимая меч в руке. Перед ней стоял он. До боли знакомая фигура — строгая осанка, уверенные движения. Всё то, что некогда раздражало, теперь вызывало сожаление и... страх. Что-то внутри неё сломалось в тот момент — гордыня, нерешительность, холодная защита, за которой она пряталась так долго. Теперь всё это не имело значения. Она больше не хотела бежать. Хотела решить всё — здесь и сейчас. Хотела перестать истязать себя мыслями, что жгли изнутри, и позволить себе освободиться, даже если это обернётся ссорой или слабостью. Ведь он — тот, кто оставался рядом всё это время, несмотря на то, какое она демонстрировала отношение. Неспешные, но решительные шаги растворились в пылу тренировки от чего Император не обратил внимания на силуэт за спиной пока холодное лезвие его меча не оказалось в опасной близости от шеи наложницы. — Цзян Чэн. — Опешил Первый Нефрит. Его меч замер в воздухе, отражая в холодном лезвии отблески факелов. Ветер, до этого гулявший по пустому полю, словно затаился, боясь потревожить этот миг. — Это напоминает нашу встречу во время ночной охоты. — Буднично ответила наложница, хотя в её глазах мелькнула тень чего-то глубокого — воспоминание, боль, усталость. — Прости. — Произнёс Сичэнь, пряча меч в ножны. Голос его был тих, но напряжение в нём чувствовалось, как натянутая струна. — Снова. — Тихо сказала старшая из сестёр, будто не ему, а самой себе. — Что ты имеешь в виду? — Спросил Цзэу-Цзюнь, нахмурившись. В отличие от младшего брата с Ваньинь он не имел некой телепатической связи позволяющей узнать больше, чем услышал сначала. — Почему ты извиняешься? — В голосе девушки нарастало раздражение, словно волна, разбивающаяся о скалы. Вот, снова она злится. Но если бы кто-то спросил её о причине, она бы не смогла ответить. Это была смесь боли, непонимания и чего-то такого, что она давно не решалась назвать. — Я всего лишь… — Хватит. Думаешь я хочу это слушать? — Резко перебила она, отстраняясь. Её глаза сверкнули — не от слёз, а от гнева, за которым скрывалась усталость. — А что мне ещё остаётся? — Сорвался Император, голос его стал твёрже. — Ты даже шанса не даёшь мне объясниться. — Можешь говорить сейчас. — Опустив глаза, произнесла Цзян Чэн. Её пальцы всё ещё сжимали рукоять меча, словно это была последняя опора. — Я понимаю, что всё происходящее может показаться игрой, будто я просто забавлялся всё это время, но это не так. — Начал он медленно, подбирая слова. — Было слишком много моментов, когда я не решался рассказать всё, как есть. Я ждал, откладывал, надеялся, что появится подходящее время, но оно никогда не приходило. — Его голос становился всё тише. — Можешь считать меня безответственным, отвратительным человеком, но ты действительно дорога мне. Я ни разу не играл с тобой. Не хотел привязывать тебя к себе только потому, что ты стала наложницей и это твой долг. Я бы не посмел так поступить. Сичэнь говорил, но с каждой фразой всё сильнее ощущал тяжесть собственных слов. Он хотел объясниться, но сам не был уверен — именно ли это он хотел сказать? Или просто боялся признаться в главном? — Как же мне это надоело. — С трудом выдавила Ваньинь, голос дрогнул, но в нём уже звучал настоящий гнев. И в ту же секунду в Императоре вспыхнуло то же чувство — жарко, почти ощутимо. — Надоело? — Переспросил он, смотря прямо в глаза напротив. Между ними будто натянулась невидимая нить, дрожащая от напряжения. — Даже после того, что я сказал, ты считаешь, что я забавлялся всё это время? — Я не об этом. — Коротко бросила девушка, но взгляд её смягчился, как будто под кожей что-то сжалось, требуя быть услышанным. — Тогда о чём!? Я не понимаю тебя! — В отчаянии и почти криком произнёс Первый Нефрит. Его слова эхом разнеслись по полю, растворяясь в густом воздухе. — Не понимаешь меня? — Она шагнула ближе, не отводя взгляда. — А думаешь, я понимаю тебя? Почему ты всегда увиливаешь, стараясь угодить всем, но так и не говоришь самого главного? Боишься, что тебя назовут эгоистом и злоупотребляющим властью? Сичэнь сжал кулаки, его лицо стало жёстче. — А если бы я сказал? Если бы приказал тебе? Принудил? Так было бы лучше? Тогда бы ты возненавидела меня — и это действительно был бы конец. Я знаю, как дорога тебе семья. Именно поэтому хотел, чтобы ты была счастлива. — Я не об этом говорю. — Произнесла Ваньинь, и в её голосе впервые послышалась боль, а не злость. — Я о том, что ты совсем не доверяешь мне. Даже не пытаешься позволить мне самой принять решение. — Она замолчала, и между ними повисла тишина, густая, как перед бурей. Услышав это, Император замер, будто время остановилось. В груди всё сжалось, дыхание перехватило. Слова Цзян Чэн, простые и прямые, словно отразились в нём эхом, от которого некуда было спрятаться. Он вдруг вспомнил разговор с дядей. Какой же он глупец. Из-за страха он не видел очевидного, и этим мучил не только себя, но и Ваньинь. Он подстраивался под этот мир, что так лелеял, под каждое ожидание, под каждую тень долга и чести. Постепенно юноша перестал слышать собственное сердце. Он похоронил его — вместе с мечтами, желаниями и живыми чувствами — под маской безупречного Императора, отказавшись от самого себя, как от человека. И теперь, стоя перед ней, он впервые позволил этой маске треснуть. — Можешь назвать меня эгоистом, ужасным человеком, но я… — Его голос дрожал, но в нём звучала сила — сила, рождённая из правды. — Люблю тебя. Я всем сердцем хочу, чтобы ты стала моей — и душой, и телом. Хочу, чтобы ты осталась здесь, со мной, навсегда. Хочу создать с тобой семью, хочу любить тебя, заботиться о тебе до последнего своего вздоха… несмотря ни на что. С этими словами он словно выдохнул годы сдержанности. В груди стало легче, будто камень, что давил изнутри, наконец рухнул. Он впервые за долгое время почувствовал умиротворение — то самое, которого искал с их первой встречи. — Ну наконец-то. — Ответила Цзян Чэн, и уголки её губ дрогнули. — Можешь ведь, когда хочешь. Она старалась говорить спокойно, но голос предательски дрогнул. Щёки обдало жаром, а сердце забилось так быстро, что казалось — его стук услышит весь дворец. Эти слова… те самые, которых она боялась и ждала одновременно. Они растопили холод внутри, позволив душе наконец выдохнуть. — Цзян Чэн… — Произнёс Император, и в этом коротком обращении звучала надежда, словно молитва. Девушка стояла совсем рядом, но не решаясь сделать шаг. Мир вокруг будто растворился, остались только они — две фигуры в мягком свете факелов, две души, которые наконец перестали бороться с собой. Она развела руки, с трудом преодолевая смущение. Ей пришлось побороть неуверенность, гордость, страх быть уязвимой — всё, что так долго прятала. Сичэнь не колебался ни мгновения. Излив душу, юноша ждал ответа, но увидев этот жест не раздумывая подошел к Ваньинь заключая её в крепкие, но осторожные объятья. От неё исходил лёгкий лотосовый аромат — тёплый, едва уловимый, такой знакомый. Когда-то, ещё при первой встрече, этот запах пленил его, точно весенний ветер. Теперь он не отпустит её. Никогда. — Я… тоже… люблю тебя. — Прошептала Ваньинь, зарываясь лицом в его грудь. Её голос дрожал, но в нём звучала искренность, способная исцелить. Первый Нефрит хотел отстраниться, чтобы взглянуть на неё, убедиться, что это не обман, что она действительно произнесла эти слова. Но стоило ему чуть шевельнуться, как её руки вцепились в его халат, не отпуская. — Даже не думай смотреть на меня сейчас. — Промолвила наложница, пряча лицо, пылающее от смущения. Ей было неловко, немного стыдно — но в то же время удивительно спокойно и безопасно. Сичэнь не удержался и улыбнулся — впервые так искренне за долгое время. Он обнял её ещё крепче, впитывая каждый миг. Наконец-то он признался. Наконец-то понял, что любовь — не светлая и безмятежная, как учат, а живая, настоящая. Она ранит, заставляет ревновать, злиться, страдать. Но в то же время — именно она даёт силы всё это преодолеть. Они стояли, не зная, сколько прошло времени. Мир словно замер вокруг, оставив их в тишине, наполненной сердечными ударами и дыханием. Хотелось продлить этот миг — хотя бы ещё немного. И всё же, собравшись с духом, Цзян Чэн чуть отстранилась, подняв взгляд. В её глазах горел мягкий свет, а на лице застыло выражение тепла и решимости. Перед ней стоял не Император, а человек, которому она теперь доверяет. Его нежная, почти мальчишеская улыбка согрела сердце и наполнила её уверенностью. Она уже знала, что останется. Что будет рядом, несмотря ни на что. Постарается стать для него опорой, той, на кого он сможет положиться. Волнения о доме и семье никуда не исчезли, но теперь они не мешали — они были частью её пути. И в глубине души она чувствовала: семья не осудила бы её за это. Ведь любовь — это тоже храбрость. — Цзян Чэн. — Позвал мягкий, тёплый голос, в котором звучала забота. Юноша чуть склонил голову, заметив лёгкую отстранённость в её взгляде. — О чём задумалась? Его слова прозвучали почти шёпотом, но в этой тишине, где воздух наполнен ароматом лотосов и потрескивающего пламени на факелах, они казались громче, чем всё вокруг. — Разве это сейчас важно? — Тихо ответила она, опустив глаза. Её голос дрогнул, и в нём сквозила не то грусть, не то смущение. — Что? — Переспросил Император, не до конца понимая, к чему она ведёт. — Разве ты... — Она чуть прикусила губу, будто боялась собственных слов. — Мы ведь признались в чувствах друг к другу. — Голос её стал тише, почти неуловим. Первый Нефрит замер, осознав смысл сказанного. — Ты позволишь? — Спросил Лань Хуань, делая едва заметный шаг к ней. — Я твоя наложница. — Произнесла Ваньинь. — Цзян Чэн, ты... — Поговорим об этом позже. — Прервала она, приложив палец к его губам и улыбнувшись. Алые губы, влажные от волнения, и глаза — глубокие, как ночное небо перед грозой — пленяли и подчиняли. Её взгляд как молния — опасный, но завораживающе притягательный. Сичэнь осторожно взял её ладонь, как нечто драгоценное, и, не сводя взгляда, коснулся её губами. Сердце Ваньинь забилось быстрее, щеки залило краской. В груди поднималась волна тепла, и с каждым мгновением ей становилось всё труднее сохранять самообладание. Этот взгляд, прикосновение — они заставляли её желать большего, хотя разум ещё пытался сопротивляться. Император продолжал держать её за руку, а другой ладонью осторожно коснулся щеки Цзян Чэн, отбрасывая пряди, упавшие на лицо. Его пальцы скользнули по коже, и Ваньинь задержала дыхание Первый Нефрит наклонился ближе — совсем чуть-чуть, так, что их дыхания смешались. От его близости воздух стал плотным, горячим. Взгляды встретились, и всё вокруг будто растворилось — стены, огни, время. Когда их губы наконец соприкоснулись, Цзян Чэн вздрогнула, но не закрыла глаз. В этом прикосновении было всё — робость, нежность и едва ощутимое безумие. Пальцы Императора ласково скользнули по её запястью, вызывая дрожь, и она потеряла способность мыслить. Поцелуй оказался мягким, почти невесомым, словно сон, из которого не хотелось просыпаться. Он чуть отстранился, задержав дыхание, словно опасался спугнуть момент, и вновь приблизился. На этот раз девушка закрыла глаза, полностью отдаваясь чувствам. Горячие губы манили, и она ответила, не задумываясь. Не удержавшись, юноша жадно впился в них, обхватив лицо ладонями. Его пальцы прошлись по её коже, и он провёл слегка языком по нижней губе, словно спрашивая стал ждать. И в тот же миг она откликнулась, приоткрыв их, позволяя ему проникнуть глубже. Это был неумелый и изучающий поцелуй, но в тоже время такой желанный. Всё остальное исчезло — остались только они, двое, чьё дыхание слилось в одно. Ваньинь больше не держалась за его одежду, а обвила шею Цзэу-Цзюня, прижимаясь ближе, будто боялась, что реальность их разлучит. Он в ответ обнял её сильнее: одна рука легла на затылок, другая — на талию, не позволяя отстраниться. Обоим не хватало воздуха, но расставаться не хотелось. Мир сузился до этого мгновения, до тепла, до биения сердца, что гремело громче грома. Их робость сменилась страстью, а страсть — тихим благоговением. Наконец, им пришлось оторваться. Между ними повисла тишина, наполненная эхом их дыхания. Они смотрели друг на друга, и в голове было пусто — только чувства, слишком сильные, чтобы их выразить. И вдруг оба рассмеялись — тихо, почти беззвучно, будто боялись спугнуть хрупкое счастье. Лань Хуань легонько соприкоснулся с Цзян Чэн лбами, чувствуя, как в груди рождается покой, которого он давно не знал. Они могли бы стоять так вечность — дыша в унисон, но внезапно послышались шаги. Им пришлось немного отстраниться, обменявшись быстрым, почти заговорщицким взглядом. Из-за поворота показались две фигуры. К ним приближались Ванцзи и Усянь, что начала махать рукой улыбаясь. — Я так рада, что вы помирились. — Весело сказала ведьма, подходя ближе. — Как вы здесь оказались? — Удивлённо спросил Лань Хуань, не скрывая лёгкого напряжения. — Мы были с Лань Чжанем в библиотеке, но я всё равно волновалась. — Начала Вэй Ин, слегка смущаясь. — А потом он сказал, что возможно вы уже всё обсудили. Вот мы и пришли, чтобы убедиться в этом. — С какого момента вы здесь? — Голос Цзян Чэн дрогнул, щеки залила краска. Было сложно определить, то ли это смущение, то ли лёгкая злость. — Нууу… Почти с самого начала? — Младшая сестра состроила максимально невинное лицо, но глаза её светились озорством. — Вэй Усянь, да я тебе сейчас ноги переломаю! — Грозно воскликнула старшая, освобождая руку Первого Нефрита, что всё это время лежала у неё на талии, и активируя Цзыдянь, который слегка вздрогнул от командного движения. — Разве это угроза не для Павлина? — Засмеявшись и отпрыгнув в сторону, уточнила Вэй Ин, ловко уклоняясь от кнута. Она спряталась за спиной Великого Принца, чувствуя себя в полной безопасности. Здесь, рядом с ним, она точно знала: никто и ничто не сможет причинить ей вред. — А-Чэн, хватит. — Мягко начал успокаивать Ваньинь Император, стараясь разрядить атмосферу. — Пусти меня, Лань Хуань, я ей сейчас устрою! — Не унималась заклинательница, продолжая бороться с желанием устроить взбучку младшей сестре. — Да не смущайся ты так, сестрёнка. — Слегка выглянув, попыталась успокоить Усянь, но это почти не помогло. Всё же, решившись выйти из укрытия, Вэй Ин встала плечом к плечу с Хангуан-Цзюнем, и, ни капли не смутившись, поцеловала его в щёку и улыбнулась. Такой тёплый и непосредственный жест, даже Цзян Чэн, которая перестала вырываться, облегчая жизнь Первому Нефриту. Сичэнь, наблюдая за этой сценой, едва сдерживал улыбку. В глазах у него читалась радость и тихое умиротворение. «Значит, теперь вы все друг о друге знаете». — Подумал он, бросив взгляд на брата. «Я рад, что ты счастлив.» — Ванцзи ответил ему, стоило их взглядам встретиться. Сёстры же лишь переглянулись, совершенно не понимая, о чём юноши ведут беседу, но и это не мешало им наслаждаться моментом. Они покинули тренировочное поле вчетвером. Император и Великий Принц нежно держали своих наложниц за руки, чувствуя, как с каждым шагом усиливается связь, и слушая то нотации старшей сестры, то подколки и смех младшей. Оставив это место позади, они и не подозревали, что за ними наблюдают. Тень, отбрасываемая зданием, освещённым закатными лучами, скрывала фигуру, от которой веяло холодом и горечью. — Значит, мне никак не стать ближе к тебе, Сичэнь… — Раздался тихий голос. Он был полон тоски и печали. Глаза, провожавшие четверку, скрывали в себе нечто большее, чем просто зависть. В том взгляде таилось предвестие чего-то тревожного, и чувство опасности медленно зарождалось во дворце.