Она всегда с нами дома

      Дедуля любил слушать джаз. Утро Мидори обычно начиналось с песен Адо в наушниках по пути на работу, а потом, пока она намывала витрину и натирала чашки, старый магнитофон напевал какие-то джазовые мотивы. Кажется это был Армстронг, но девушка, если честно, вообще не разбиралась. Между тем, с тех пор, как она пришла работать в “Накамура-кофе” минуло уже три недели. Выходной был лишь раз в неделю. Но Мидори не жаловалась. Работать с дедулей оказалось не так уж и плохо. Он был придирчив ко вкусу кофе, который получался у девушки. В остальном – полная свобода. В будние дни он часто отпускал ее уже к обеду. Выставили выпечку, обслужили утренний поток клиентов – можешь идти домой. Так что свободного времени у Мидори как будто стало даже больше.       Сейчас, например, она выводила от руки ценники на сегодняшние десерты. Печатные ценники дедуля не приемлет. Мидори не спорит. “Есть в этом какая-то душа” и выводит на небольшой бумажке слово “чизкейк” катаканой. Дедуля похвалил ее почерк. Похоже, не зря мама мучила ее уроками каллиграфии в начальной школе. Пригодилось.       Разница с сетевым кафе была колоссальной. Там она была винтиком — маленьким, ржавым, вечно заедающим. Пришла, встала за стойку, делай что скажут, улыбайся по шаблону, не смей садиться, не смей смотреть в телефон, не смей быть человеком.       Здесь... здесь она была Мидори-тян.       Посетители были разные. Утром в основном забегали работяги слегка за тридцать. Берут эспрессо или американо и бегут в свои офисы. Потом заходят люди постарше. Они явно ходят сюда годами и все, как один, удивлялись, что старик Накамура наконец решил взять себе кого-то в помощь. Сначала присматривались к ней, как к неведомой зверушке, а потом пили кофе и добрели.       Госпожа Танака, которая приходит каждый вторник и несколько часов читает книгу, на второй неделе протянула ей маленький пакетик: – Это сушёная хурма. Моя внучка тоже любит. Ты же любишь?       Мидори не знала, любит ли она сушёную хурму. Она вообще не знала, что можно просто так дарить еду человеку, которого видишь второй раз в жизни. Но пакетик взяла и съела всё в тот же вечер. Любит.       Господин Ямамото, вечно с газетой и в смешной кепке, однажды оставил на столике тысячу йен сверх счёта и сказал, не поднимая глаз: «Возьми, ты молодая, найдешь на что потратить». Мидори хотела отказаться, но дедуля из-за стойки рявкнул: «Бери, не позорь заведение». Она брала.       И каждый раз, когда в кармане фартука накапливалась мелочь от чаевых, она пересчитывала её и чувствовала себя почти богатой. Нет, не деньгами. Чем-то другим.       В ее прошлом кафе баночку с чаевыми делили на всех: на официантов и кухню. Тут же, дедуля сразу сказал – все, что накидают на чай – твое. Дедуля не платил много, но платил исправно. –Я сорок лет сам на себя работаю, – как-то сказал он таким тоном, будто объяснял прописную истину трёхлетнему ребёнку. – Если бы я не умел считать деньги, я бы давно под мостом ночевал. У меня есть, чем тебе платить. Не переживай за мои деньги. Переживай за свой кофе. Он пока средний.       Мидори расставила все ценники и отошла, чтобы полюбоваться сегодняшней витриной. – Красиво, – раздалось за спиной.М идори аж подпрыгнула. Сердце рухнуло куда-то вниз, потом обратно – и забилось где-то в горле.       Адо стояла в дверях.       На ней была огромная толстовка с капюшоном. За спиной – рюкзак. Обычная девушка, которых тысячи на улицах. Но Мидори узнала бы её из миллиона. По тому, как стояла. По наклону головы. По голосу, который теперь звучал не только в наушниках, но и в реальной жизни. –Адо... – выдохнула она. – Привет, – Адо стянула капюшон. Под глазами — тени. Усталая. Но улыбается. – Соскучилась? Мидори открыла рот. Закрыла. Кивнула.Адо рассмеялась – тем самым смехом, который Мидори слушала в редких интервью, но который вживую звучал совсем иначе. Теплее. Громче. – Я так и думала, – сказала Адо, усаживаясь за свой столик. Тот самый, дальний, у окна. – Дедуля! – крикнула она в сторону кухни. – Мой любимый кофе есть? Из кухни донёсся ворчливый голос: – Для тебя всегда есть. Но если будешь орать – выгоню.       Адо рассмеялась. Мидори смотрела на неё и немогла наглядеться. Три недели. Двадцать дней. Она считала. Каждый день, когда звенел колокольчик над дверью, она поднимала голову – и каждый раз это был не тот, кого она ждала. Старушки, господин с газетой, прохожие, которых заносило в этот полуподвал случайно. Но не Адо.       Она читала её твиты: «Саундчек прошёл отлично», «Сегодня зал был сумасшедший», «Спасибо, Нагоя». Нагоя, Осака, снова Токио. Адо была рядом, в том же городе, но для Мидори она оставалась такой же далёкой, как до той встречи.       Она слушала её песни по утрам, когда ехала на работу. И по вечерам, когда возвращалась домой. Это не изменилось. Но теперь в этих песнях было что-то ещё. Лицо. Глаза, которые смотрели на неё с сочувствием, когда она сидела на грязном бордюре. Рука, коснувшаяся её руки под столом. – Ты чего застыла? – Адо склонила голову набок. – Кофе мне сделаешь или как? – Да! – Мидори дёрнулась, чуть не споткнулась о собственную ногу. – Сейчас.       За кофемашиной Мидори перевела дух. Руки дрожали, но сегодня это была не та дрожь, от которой всё валится. Другая. Та, от которой внутри всё поёт.       Она сварила кофе. Аккуратно, стараясь не спешить. Дедуля учил: «Кофе не терпит суеты. Он терпит только руки и сердце».       Когда она поставила чашку перед Адо, та уже достала телефон и что-то листала. На экране мелькнуло знакомое изображение — Мидори не успела разглядеть, но краем глаза заметила бирюзовые хвостики. – Спасибо, – сказала она, отпивая кофе. – Ммм. Дедуля тебя хорошо научил. Прямо как надо.       Мидори не уходила. Стояла рядом, как привязанная. Понимала, что надо бы вернуться за стойку, дать человеку спокойно выпить кофе, но ноги не слушались. – Садись, – Адо кивнула на стул напротив. – Тут всё равно никого. Посиди со мной. И Мидори села. – Ты была в туре? Я видела в твиттере. Наверное, очень устала?       Адо сделала глоток кофе и на секунду прикрыла глаза — так, будто этот глоток был единственным, что держало её в вертикальном положении. – Устала? – переспросила она, возвращая чашку на блюдце. – Это мягко сказано. Вчера вернулась из Осаки заполночь, сегодня встала в шесть – интервью. Сейчас вот сбежала. – Сбежала? – Мидори округлила глаза. – От интервью? – Ну, технически оно уже закончилось, – Адо усмехнулась. – Просто после интервью обычно бывает обед с продюсерами, а я... – она замялась, подбирая слова. – Я захотела сюда. К дедуле. К тебе. К нормальному кофе. Без деловых разговоров.       Мидори кивнула, хотя на самом деле не очень понимала. Её максимальный опыт "деловых разговоров" – это объяснения с начальником в сетевом кафе, почему она разбила очередную чашку. – Тяжело, наверное, – сказала она просто. – Постоянно быть на людях. Адо посмотрела на неё с благодарностью, – Тяжело, – согласилась она. – Поэтому я и скрываю лицо. Иногда хочется просто исчезнуть. Стать никем. Сидеть вот так, пить кофе и смотреть в окно.       Они обе посмотрели наверх. Оттуда, с уровня полуподвала, были видны только ноги прохожих. Туфли на каблуках, кроссовки, сандалии. Целый мир, который проходит мимо и даже не замечает, что под землёй есть жизнь. – Знаешь, – вдруг сказала Адо, – я иногда думаю: вот эти люди, они идут по своим делам, у каждого своя жизнь, свои проблемы. И никто из них не знает, что я сейчас здесь. Что я вообще существую. Это... успокаивает. – Да, – тихо ответила Мидори. – Я понимаю. – А как ты? – Адо повернулась к ней. – Дедуля не замучил? – – Нет, что ты! – Мидори даже замахала руками. – Он... он классный. Ворчит, но по-доброму. И посетители хорошие. Госпожа Танака вон хурму принесла, – она кивнула в сторону подсобки, где лежал пакетик. – А господин Ямамото чаевые оставляет. – Слушай, – Адо вдруг посмотрела на неё внимательнее. – А ты почему на концерт не пришла? В Токио же был, две недели назад.       Мидори замерла. – Я... – она отвела взгляд. – У меня работа. И вообще... – Что? – Дорого, – призналась Мидори. – Билеты... я только за квартиру плачу, и продукты, и... ну, ты понимаешь.       Она ожидала, что Адо скажет что-то вроде "жаль" или "понимаю", и разговор перетечёт в другое русло. Но Адо молчала. И когда Мидори подняла глаза, та смотрела на неё с каким-то странным выражением. – Ты серьёзно? – тихо спросила – Ты из-за денег не пришла? – Ну да, – Мидори пожала плечами, стараясь сделать вид, что ничего особенного не происходит. – Я же тебе говорила, у меня после мамы... в общем, я считаю каждую йену. Билет на твой концерт – это две недели продуктов.       Повисла пауза. Адо смотрела в свою чашку, водила пальцем по ободку. Потом подняла глаза. – А если я тебя приглашу? – спросила она. – Что? – На концерт. В субботу будет ещё один, в Токио. Закрытие тура. У меня есть пара мест в гостевом списке. Для друзей.       Мидори открыла рот. – В смысле... для друзей? – переспросила она глухо. – Ну да. – Адо улыбнулась, но как-то неуверенно, будто тоже не до конца понимала, что делает. – Ты же теперь моя подруга, Имано Мидори. Или я ошибаюсь? – Не ошибаешься, – выдохнула Мидори. Голос предательски дрогнул. – Но я... ты уверена? Я же просто... – Просто сварила мне лучший кофе за последние три недели? – перебила Адо. – Просто сидела со мной, когда я устала, и не просила автограф? Просто слушала и понимала?       Мидори не знала, что ответить. В груди разрасталось что-то тёплое и огромное, готовое лопнуть. – В субботу, – повторила Адо. – Придешь? – Да, — выпалила Мидори слишком быстро. — То есть, если тебе удобно. Конечно. Да. Адо рассмеялась. – Ты такая забавная, когда волнуешься. – Я не волнуюсь, – соврала Мидори и тут же покраснела.       Из кухни вышел дедуля с противнем в руках. На противне лежали аккуратные пирожные, ещё горячие, пахнущие шоколадом и апельсином. – Новый рецепт, – буркнул он, ставя противень на стойку. – Пробуйте.Адо вскочила и подбежала к стойке быстрее, чем Мидори успела моргнуть. – Дедуля, ты гений! – объявила она, хватая пирожное.       Мидори смотрела на них и чувствовала, как внутри всё поёт. Джаз, пирожные, Адо с набитым ртом, дедуля с вечно недовольным лицом — и всё это её жизнь. Её новая, странная, невероятная жизнь.