Наследие тишины

Утро просочилось в номер сквозь щели в ставнях холодными, стерильными иглами света, которые безжалостно высветили хаос на смятой постели: перепутанные простыни, брошенную на пол шёлковую блузку и тонкую магическую цепочку ограничителя, застывшую между запястьями спящей змеей. Гермиона открыла глаза и несколько минут просто смотрела на серый потолок, чувствуя, как реальность возвращается к ней физически – через ломоту в плечах, сухость во рту и вес тела, всё ещё прижимающегося к её боку. Беллатрикс спала беспокойно, её ресницы мелко дрожали, а пальцы левой руки были судорожно сжаты в кулак, словно она даже во сне пыталась удержать осколок той яростной близости, которая сокрушила их обеих несколько часов назад. Гермиона осторожно высвободилась, стараясь не разбудить женщину, и села на край кровати, опустив босые ноги на холодный паркет, который отозвался мелкими мурашками во всём теле. Она нашла свою рубашку на полу и неспеша натянула её, застегивая пуговицы одну за другой с той же механической тщательностью, с какой она обычно выстраивала логические цепочки в своих отчётах. Ей нужно было вернуть себе структуру, восстановить защитный слой рациональности, который за ночь истончился до прозрачности, обнажив под собой нечто первобытное и не поддающееся классификации. Она подошла к зеркалу над комодом и замерла, разглядывая своё отражение: покрасневшие глаза, припухшую нижнюю губу и багровое пятно на шее, которое выглядело как ожог от соприкосновения с чем-то запредельно горячим. — Ты ищешь там ответы, Грейнджер? — голос Беллатрикс прозвучал низко и сухо, разрезав тишину комнаты, как нож – бумагу. Гермиона смотрела в отражение, не оборачиваясь; она видела в нём, как Беллатрикс приподнялась на локтях, откидывая волосы с лица резким, почти злым жестом. Её кожа в утреннем свете казалась особенно бледной, а глаза – слишком тёмными, позабывшими о лихорадочном блеске, украшавшем их ночью. — Я ищу порядок, — ответила Гермиона, вопреки своим ожиданиям, успешно сделав тон ровным и отстранённым, словно она снова читала доклад в министерском зале. — Нам нужно выходить через час. Согласно графику, следующая точка находится в Овер-сюр-Уаз. Это сельская местность, там зафиксированы спонтанные изменения в пигментации растительности. Это должна быть третья стадия «Наследия», воздействующая на среду́. Беллатрикс издала короткий, лязгающий смешок и медленно сползла с кровати, не заботясь о том, что она обнажена до пояса. Стоя посреди комнаты, нелепая и величественная в своей худобе, она смотрела на Гермиону с особой смесью презрения и любопытства, заставившей Грейнджер чувствовать себя как под микроскопом. — Ты парадоксальная женщина, — Беллатрикс подошла к умывальнику и плеснула в лицо холодной водой, отчего её кожа мгновенно покрылась мелкими пупырышками. — Только что ты... ты была живой, Грейнджер. Ты кусалась, ты задыхалась, ты впускала меня так глубоко, что я чувствовала твою кровь. А сейчас ты снова строишь свои графики. Тебе не кажется, что это не до конца с собой честна? — Это не ложь, это функциональность, — Гермиона наконец повернулась к ней, и её взгляд зафиксировался на шраме на запястье Беллатрикс, который после ночи стал отчётливо-розовым. — То, что произошло между нами, было... побочным эффектом резонанса. Психологической разрядкой после экстремального стресса. Это зафиксировано в протоколах работы с объектами в областях аномалий. Беллатрикс замерла, вытирая лицо краем полотенца, а потом, бросив его на раковину, подошла к Гермионе почти вплотную, из-за Грейнджер снова ощутила этот знакомый запах – горький миндаль и застарелая тюремная сырость, которую не смогли вытравить ни парижские духи, ни правила приличия. — Протоколы, — повторила Беллатрикс шёпотом, сделав донельзя желчный акцент на этом слове, чтобы Гермионе захотелось отступить. — Ты хочешь убедить себя, что это была просто химия? Что когда твои ногти впивались в мою спину, ты думала о «коэффициенте распада»? Она протянула руку и сжала челюсть Гермионы пальцами, заставляя её смотреть прямо перед собой. Хватка была жесткой, почти болезненной, но Грейнджер не пыталась вырваться, вместо этого выжидая и наблюдая за мелкой дрожью в руке Лестрейндж. — Посмотри на меня не как на «объект», — прошипела Беллатрикс. — Посмотри на меня как на ту, кто видел твой страх изнутри. Ты можешь написать тысячу отчётов, Грейнджер, но ты никогда не забудешь вкус моей крови на своем языке. А теперь попробуй умело соврать, сказав, что это я лгу, ну же. Гермиона молчала, чувствуя, как внутри неё снова начинает колабаться та самая струна, которую она так старательно пыталась заглушить. Она понимала, что Беллатрикс бьёт в самое слабое место – в её потребность в истине, в материальной определенности, которые заключались в том, что ночь наверняка не была побочным эффектом. Она была кульминацией всего того скрытого, подавленного напряжения, которое копилось в Грейнджер годами, и Беллатрикс просто стала тем катализатором, который вызвал неизбежную реакцию. — Отпусти, — невозмутимо сказала Гермиона. — Нам пора. Беллатрикс разжала пальцы, и на щеке Гермионы остались бледные пятна от её хватки. Лестрейндж отвернулась и начала одеваться; резкими и угловатыми движениям возвращая телу «номенклатурный» вид, она будто бы заново втискивала себя в образ «инструмента Министерства», и эта метаморфоза была такой же болезненной для неё, как и ночное сближение. Они выписались из отеля через полчаса. Париж снаружи казался выцветшим, словно кто-то уменьшил насыщенность красок: небо было жемчужно-серым, а дома на набережной выглядели как декорации из старой театральной постановки. Гермиона шла к вокзалу, чувствуя, как браслет на запястье мелко позвякивает при каждом шаге в ритме их общего движения, то и дело казавшимся ей более естественным, чем её собственное дыхание. В поезде, катившемся на север, было почти пусто. Они сидели друг напротив друга в тесном купе, и звук колес — тук-тук, тук-тук — создавал гипнотический фон для их молчания. Гермиона достала блокнот и начала писать, стараясь сосредоточиться на деталях предстоящей миссии, но её взгляд постоянно соскальзывал на Беллатрикс, которая прижалась лбом к холодному стеклу окна. — В Овер-сюр-Уаз магия затронула саму структуру материи, — начала Гермиона, надеясь, что звук её собственного голоса поможет ей заземлиться. — Там цветы меняют форму прямо на глазах, а деревья начинают расти корнями вверх. Это физическое воплощение безумия. Нам нужно будет найти эпицентр, скорее всего, это старая церковь – там пространство должно быть наиболее уязвимо. Её даже рисовал Ван Гог, хотя он был магглом. Занятное совпадение. Беллатрикс не повернула головы, она продолжала смотреть на убегающие назад поля и перелески. — Он любил это место, — тихо произнесла она. — Не твой Ван Гог, разумеется. Лорд однажды сказал, что в Овере небо слишком низкое, оно давит на людей, заставляя их сходить с ума, что это идеальное место, чтобы дистиллировать из красоты гниль. Он был там, когда я только выпустилась из Хогвартса. Даже предлагал присоединиться к нему, но что-то по обыкновению пошло не так. К лучшему ли? Она наконец посмотрела на Гермиону, и в её взгляде мелькнула тень той непреодолимой меланхолии, которую Грейнджер заметила в камере Азкабана. — Ты думаешь, что спасаешь мир, Грейнджер. Но ты просто подчищаешь за покойником. И самое смешное, что тебе это нравится. Тебе нравится копаться в его прахе, потому что это дает тебе повод... быть со мной. Гермиона крепче сжала перо, так что оно едва не треснуло. — Я выполняю свою работу, Беллатрикс. И ты тоже. Не пытайся придать этому больше смысла, чем в этом есть на самом деле. — Смысл – это единственное, что нельзя измерить твоими приборами, — Беллатрикс снова отвернулась к окну. — Но подожди, когда мы дойдем до церкви. Там ты увидишь, как твой смысл превращается в пыль. Гермиона закрыла блокнот, чувствуя, как внутри неё, вопреки всей логике, нарастает странное, предвкушающее возбуждение. Новая цель ждала их, ощетинившись вывернутыми наизнанку рощами, и Гермиона знала: там, среди хаоса существования, им снова придется коснуться друг друга, чтобы не исчезнуть в потоке магии окончательно.