Наследие тишины

Отель «Ле Плесси» располагался в здании, которое, казалось, держалось лишь за счёт слоёв старой краски и упрямства железных балконов. Внутри пахло воском для паркета, крепким табаком и чем-то неуловимо кислым – запахом времени, запертого в тесных коридорах. Номер был небольшим: две узкие кровати, разделённые тумбочкой с треснувшей мраморной столешницей, и высокий платяной шкаф, чьи створки при каждом движении издавали долгий, стонущий звук. Гермиона закрыла дверь на засов и прислонилась к ней затылком. Её пальцы всё ещё подрагивали – отголосок того холода, который исходил от карусели. Она видела, как Беллатрикс прошла к окну и замерла, глядя на мокрые крыши Парижа. Лестрейндж сбросила пальто прямо на пол; оно упало бесформенной чёрной грудой, и подобный жест домашнего хаоса в стерильно-вежливом мире Гермионы подействовал на неё сильнее, чем открытое хамство. — Дрожишь, Грейнджер, — не оборачиваясь, произнесла Беллатрикс; её голос в этой тесноте стал гуще, он больше не тонул в шуме ветра, а заполнял пространство между ними, как невидимый туман. — Твоя хваленая логика не подготовила тебя к тому, что мир может просто... перестать быть. Беллатрикс повернулась. Без пальто, в одной шёлковой блузке, она выглядела пугающе хрупкой. Ткань облегала её острые плечи, и Гермиона невольно проследила взглядом за тем, как быстро вздымается и опускается грудь женщины. На запястье Беллатрикс белел тот самый след – тонкая полоса выжженной реальности, которую Грейнджер пыталась исследовать, не поддаваясь смущению. — Я готовлю отчёт, — механически ответила Гермиона, проходя к столу и доставая пергамент: ей нужно было занять руки, нужно было вернуть дистанцию через текст. — Мне надо зафиксировать коэффициент распада. Это поможет Министерству... — Министерству плевать на коэффициенты, — Беллатрикс рванулась вперёд, преодолевая разделявшее их расстояние в два шага. Она схватила Гермиону за руку, пониже локтя, и рывком развернула к себе. Цепочка на запястьях коротко звякнула, натянувшись до предела. Хватка Беллатрикс была неожиданно крепкой – пальцы, привыкшие к палочке и пыткам, впились в мягкую ткань джемпера Гермионы, сминая её. — Посмотри на меня, — прошипела Беллатрикс. — Не в свои бумажки. Посмотри на то, что ты вытащила из той дыры. Гермиона подняла глаза. Лицо Беллатрикс было совсем близко – она видела расширенные зрачки, сеть мелких морщинок у глаз и каплю пота, стекающую по виску. В этом взгляде была ярость, смешанная с чем-то, что Гермиона побоялась бы назвать нуждой, – жажда живого контакта после долгих лет небытия. — Ты открыла камеру не из-за приказа сверху, — Беллатрикс подалась ещё ближе, так что их дыхание смешалось. — Ты открыла мою камеру, потому что испугалась. Испугалась, что если в Азкабане сгниёт последний призрак войны, ты останешься один на один с этой пустотой. Своей собственной пустотой, Грейнджер. Гермиона чувствовала, как жар, исходящий от тела Беллатрикс, прошивает её насквозь. Ей следовало бы оттолкнуть её, напомнить о субординации, о браслетах, о законе. Однако вместо этого она замерла, отмечая каждую деталь: запах горького миндаля, исходящий от кожи Беллатрикс, тяжесть её дыхания, пульсацию жилки на её шее, казавшихся невыносимо реальными. Скованная контрактом сила Беллатрикс представилась Гермионе настолько колоссальной, что она стала почти осязаемой, густой, как мёд. — Твоя рука, — тихо сказала Гермиона, опуская взгляд на шрам на запястье Беллатрикс. — Она болит? Беллатрикс замерла, чуть ослабив хватку пальцев руке Гермионы, но не отпустив окончательно. Она посмотрела на свой шрам, потом снова на Гермиону, и её лицо на мгновение утратило маску иронии, став просто лицом женщины, которая впервые за долгое время почувствовала на себе чужой, не враждебный взгляд. — Она не болит, — прошептала Беллатрикс тихим, почти нежным в своей опасности голосом. — Она... чувствует. Впервые за вечность я что-то чувствую, кроме холода. Она грациозно подняла свободную руку и коснулась щеки Гермионы: кончики её пальцев были ледяными, но кожа под ними казалась раскалённой. Это было нарушение всех правил, акт высшего произвола, но Гермиона не пошевелилась, продолжая наблюдать за тем, как Беллатрикс медленно ведёт пальцем по линии её челюсти, задерживаясь у угла губ. В комнате стало очень тихо – так что было слышно, как за окном капли дождя мерно стучат по подоконнику – раз, два, три – оставаясь единственным, что удерживало их в реальности. — Нам нужно... отдохнуть, — выдохнула Гермиона, хотя её тело требовало прямо противоположного. — Завтра будет сложный день. Беллатрикс убрала руку, но не отступила. Она продолжала стоять в личном пространстве Гермионы, молчанием подтверждая, что видит девушку насквозь. — Ложись, Грейнджер, — Беллатрикс чуть отстранилась; её губы искривились в слабом подобии прежней усмешки. — Пиши свой отчёт. Опиши, как дрожала твоя рука, когда я тебя коснулась. Пусть они в Министерстве знают, как выглядит твой контроль. Она отошла к своей кровати и села, не снимая обуви, глядя в стену. Гермиона вернулась к столу. Она открыла тетрадь, обмакнула перо в чернильницу и долго смотрела на чистую страницу. Перо дрожало, и в итоге она написала лишь одну строку: «Первый объект аномалии в Париже проявляет повышенную реактивность на физический контакт; зона распада купирована. Работа проведена успешно». Она знала, что последнее предложение было ложью.