Живи, Казутора

Казутора сидит на краю кровати, пилит взглядом зеркало уже... час? Может, два. Ноги дрожат так, что пятки ощутимо ударяются об пол снова и снова. Зубы впиваются в нижнюю губу так, что он ее давным-давно не чувствует. Во рту металлический привкус. Но ему все равно. Взгляд неестественно расширенных зрачков прикован к зеркалу. — Эй, Баджи... — хрипло произносит он, криво усмехнувшись, — это...не смешно... — последнее слово произнесено на грани слышимости. Он берет кружку с тумбочки и, не целясь,  запускает в зеркало. Кружка разлетелась вдребезги. Зеркало трескается. Осколок упал вниз. Казутора закинул ноги на кровать. Прижался к стене и обнял свою подушку. Пальцы впились в неё так сильно, до боли в костяшках.  Так отчаянно.... На глазах очередной раз выступили слезы. — Баджи.... — на грани слышимости произнёс он, не скрывая всхлипа, затем на периферии зрения что-то мелькает и Казутора прижимает подушку ближе, а из горла вырывается почти вой. Он жмурится, уткнувшись лбом в подушку. Поднимает голову... И видит рядом его. Баджи. Тот сидит совсем рядом. На его койке. Спиной к нему. Даже в полутьме комнаты Ханемия узнал его — всегда бы узнал. Рука сама потянулась к плечу, дрожащая. Но не успел он его докоснуться, как послышалось негромкое: -Эй, Казутораа... — он делает небольшую паузу, голос стал грубее. — Почему? Казутора застывает на мгновение. Но его рука ложится на плечо Баджи. — Баджи... Я... — слова застревают в горле. Голос дрожит. Ханемия набирает в лёгкие побольше воздуха. — я хочу... Посмотреть на тебя. — Посмотреть? — усмешка. Он поворачивается. Глазные яблоки залиты кровью, которая так и сочится из уголков, губы растянуты в неестественно широкой улыбке — слишком натянутой, с выпирающими деснами, словно рот вот-вот порвется. — смотри на меня, Казутора. — раздался голос Баджи, хотя рот не шевелится. Ханемия отдернулся всем телом, ударясь спиной об кровать. Ладони плотно прижались к ушам, пытаясь заглушить любые звуки извне. — Хватит. Прекрати. Хватит. — щебечет он словно на повторе. Голос дрожал так сильно, что зубы ударились друг о друга. Силуэт придвинулся ближе. Изуродованное лицо застыло в паре сантиметров от лица Казуторы. — Ты меня убил, Казутора... — Голос, так похожий на голос Баджи... Но не принадлежавший ему вовсе. Или принадлежащий? — Почему? Казутора? Казутора всхлипывает. Не поднимает взгляда. Руки слабеют, он больше не зажимает собственные уши. Глаза слабо открываются, взгляд уткнулся в собственные колени. — прости. Одно слово. Ведь больше... Он не знал что сказать. И не мог. Силуэт вдруг тянет к нему руку... Тора жмурится. Но рука легла на плечо. А затем Баджи... Обнял его. Обнял, невесомо погладив по голове. — ... дубина... Хватит реветь. — спокойно раздалось где-то над ухом... И объятие казалось таким... Живым. Настоящим и теплым. Хоть и почти неощутимым. Голос Баджи звучал как тогда. Словно ничего не изменилось. Дыхание перехватило. И Казутора... Просто замер. — Ты ни в чем не виноват. Хватит. Ясно? Казутора вскидывает голову. На него вновь смотрят эти глаза. Чистые.  Бронзовые. Такие же любимые, как и раньше. Такие же чистые... Дыхание снова срывается. И Казутора прижимается к нему так сильно, как только может, даже если касания почти неощутимы. Пальцы хватаются за теплое видение. Словно это единственное, что когда либо имело значение. Что-то... Что он не был готов еще отпустит. — Ба... — Молчи. — Баджи хлопнул его по макушке. — живи, Казутора. Казутора вжимается в него. И из горла снова вырывается всхлип. — Я.... — он запнулся, давясь собственными слезами. — Я скучаю...— вырывалось у него, и он закрыл глаза, позволяя себе остаться в этом моменте сейчас. Впитать его полностью всеми фибрами души. Вдруг — силуэт тает. Казутора вскидывает руками, пытаясь поймать призрачное видение — но безуспешно. Баджи растворился в воздухе так же внезапно, как и появился. Казутора остался один. Снова. Такой же пустой, как и ранее... Но теперь он будет жить. Попытается. Ведь... Баджи хотел бы, чтобы Казутора... Жил.