Хоооодоооррр...

Прошло уже два дня с момента их прибытия в эту душную, переполненную людьми и камнем столицу. До обеда оставалось еще часа два, солнце уже начинало припекать, выжигая утреннюю прохладу, и Уиллис, выйдя на тренировочный двор, взял в руки меч. Это был утежеленный затупленный клинок, выкованный здесь в столице. Хоть и двуручный, но в его огромной ладони он все равно ощущался как одноручный или максимум как полуторный. В прежней жизни, в Мидгарде, он сражался иначе. Его стихией был топор — легкий, с хищным изгибом лезвия, способный раскалывать шлемы, как орехи, — или короткий, широкий меч для тесной рубки. Но чаще всего его верным спутником был круглый щит, Дубовый и окованный железом. Уиллис сделал взмах, рассекая воздух, и прикрыл глаза, позволяя памяти унести его назад, сквозь годы и миры. Он вспомнил Стену Щитов. Здесь, в Вестеросе, рыцари любили красоваться. Они гарцевали на конях, выкрикивали вызовы и искали славы в поединках. Но настоящая война — это не турнир. Это давка. Это запах пота, мокрой шерсти, крови и дерьма, когда сотни мужчин стоят плечом к плечу, перекрывая щитами друг друга. Он помнил это давящее, яростное чувство. Ты не видишь врага целиком — только глаза в прорезях шлемов, оскаленные рты и наконечники копий, ищущие брешь в твоей защите. Ты чувствуешь дыхание побратима на своей шее, его плечо упирается в твое, и вы становитесь единым организмом, многоголовым зверем, ощетинившимся железом.Толчок. Вражеский строй врезается в ваш с глухим, костяным звуком. Щиты трещат, дерево стонет.Удар. Ты бьешь топором сверху, в слепую зону, надеясь попасть по шлему или ключице, пока твой сосед колет копьем снизу, под обод вражеского щита. В стене щитов нет места для красивых финтов. Там есть лишь грубая сила, выносливость и доверие к тому, кто стоит справа от тебя. Если он падет — умрешь и ты. Но когда строй рассыпался, когда стена ломалась и начиналась «свалка», тогда приходило время для танца смерти. Уиллис ухмыльнулся, вспоминая, как он любил эти моменты хаоса. Он был амбидекстром — дар, который ценился. В бою он брал меч в одну руку, а топор — в другую. Это сбивало врагов с толку. Он вспомнил ощущение боя, когда смерть может прийти с любой стороны. Глаза должны смотреть не только вперед, но и, казалось, на затылок. Ты парируешь удар меча спереди лезвием топора, тут же делаешь выпад мечом в горло противника, одновременно уходя перекатом от копья, летящего сбоку. Блок, подсечка, рубящий удар, разворот. Кровь стучит в висках, мир сужается до радиуса взмаха клинка, и ты превращаешься в вихрь. В такие моменты он чувствовал себя живым как никогда. С гордостью он мог признаться себе: если он и не стоял вровень с легендами своего народа, то дышал им в затылок. Перед его внутренним взором всплыли их лица. Рагнар Лодброк. Конунг, начавший как простой фермер. Он не был горой мышц, но в его пронзительных, неестественно голубых глазах всегда горел холодный огонь интеллекта. Рагнар был быстрым, как змея, и непредсказуемым, как море. Он сражался не яростью, а умом, находя слабости там, где другие видели лишь броню. Ролло. Брат Рагнара. Настоящий медведь в человеческом обличье. Огромный, длинноволосый, с татуированным торсом, он сражался с первобытной, звериной яростью. Его удары могли свалить быка, а его рев заглушал гром. Он был воплощением грубой, неукротимой силы. И, конечно, Бьёрн Железнобокий. Сын Рагнара, которого Уиллис считал, пожалуй, лучшим воином из всех. Бьёрн взял лучшее от родителей. Он был огромен и мощен, как его дядя Ролло, но двигался с кошачьей грацией и скоростью отца. А в его технике читалась смертоносная школа его матери, великой девы щита Лагерты. Бьёрн был несокрушимым утесом, о который разбивались волны врагов. Таких людей окружала аура власти, почти божественного величия. Сойдись Уиллис с кем-то из них в поединке, он не поставил бы и серебряного браслета на свою победу. Но, хвала Одину, ему довелось стоять с ними в одном строю, а не против них. Память перенесла его в тот первый, безумный поход на Запад. Они тогда были молоды, а Англия была лишь мифом, туманной землей за морем. Он помнил высадку у Линдисфарна. Монахи... они были как овцы. Они даже не пытались сражаться, лишь падали на колени и молили своего распятого бога о спасении. Топоры викингов входили в их плоть без сопротивления. Это была жатва. А потом, на пляже, когда местный лорд привел своих солдат... Это было чуть веселее. Англичане были закованы в железо, но они были медлительными и неуклюжими. Они не знали, как сражаться с варварами, которые не чтут рыцарских правил. Северяне, легкие, яростные, налетели на них, как стая волков на стадо коров. Уиллис помнил, как легко его топор пробил шлем самоуверенного тэна, и как они смеялись, грузя золото на драккары. Но самым ярким воспоминанием оставался Париж. Город, который казался неприступным. Осада затянулась. В лагере свирепствовала хворь, люди умирали от кровавого поноса и лихорадки быстрее, чем от стрел франков. И тогда Рагнар придумал свою величайшую хитрость. Уиллис был там. Он был одним из тех, кому доверили нести тяжелый, резной гроб с телом «покойного» конунга. Он помнил этот марш через ворота Парижа. Епископ в золотых одеждах, запах ладана, который перебивал вонь немытых тел и болезни, испуганные и одновременно торжествующие лица парижан. Они думали, что победили. Граф Одо, король Карл, принцесса Гизела — все они собрались в соборе, чтобы увидеть, как языческий вождь отправляется в ад. Гроб был тяжелым, полным скрытого оружия, но нести его нужно было с скорбным видом. Напряжение было таким, что сводило скулы. А потом... Скрип крышки гроба прозвучал в тишине собора как удар грома. Рагнар, мертвенно-бледный, но живой, восстал из мертвых. Он выхватил кинжал и схватил принцессу Гизелу, приставив лезвие к ее белоснежному горлу. Шок на лицах франков был слаще меда. — К воротам! — прохрипел тогда Рагнар. И они побежали. Горстка северян посреди вражеского города, прикрываясь телом принцессы. Они открыли тяжелые засовы, и «мертвец» впустил армию живых. Город пал. Предсказание сбылось. Уиллис опустил меч, вытирая пот со лба. Были и горькие дни. Предательство Ролло, когда тот, соблазненный властью и женщиной, переметнулся к франкам. Штурм двух башен на реке, когда бывший брат убивал своих же. Уиллис хмыкнул. В том бою, кровавом и жестоком, он отделался ранением, о котором до сих пор стыдно было рассказывать скальдам. Арбалетный болт франков угодил ему... чуть ниже спины, в самую мясистую часть правой ягодицы. Боли он почти не почувствовал в пылу схватки, но потом... Парни смеялись над ним две недели. — Железная Задница! — кричали они у костров. — Единственный воин, которого ранили, когда он убегал! Хотя он не убегал, просто разворачивался, чтобы прикрыть товарища. Рана зажила быстро, но гордость ныла куда дольше. Потом была месть. Великая Языческая Армия, собранная сыновьями Рагнара, чтобы отомстить за отца, брошенного в яму со змеями. Они прошли по Англии огнем и мечом, утопив королевства в крови. А еще позже, в одном из малых рейдов, когда он уже начал седеть, удача отвернулась от него. Обычная стычка, ничего героического. Копье, пробившее кольчугу, холод в груди, падение в грязь... И пробуждение здесь, в теле огромного, пахнущего соломой дурачка. Уиллис тряхнул головой, отгоняя призраков прошлого. Рагнар пирует в Вальхалле. Бьёрн, наверное, уже стар или тоже мертв. А он здесь. И у него новая жизнь, новая сила и новая война на горизонте. И на этот раз он не собирался ловить болты задницей. Он снова поднял тренировочный меч, и двор огласился свистом рассекаемого воздуха. Обладая в этой новой жизни поистине титаническим телосложением, Уиллис решил, что ему следует овладеть соответствующим оружием. Топор и щит — это классика, верная и надежная, как старая ладья, но с таким ростом и длиной рук грех было не использовать преимущество в дистанции. Он решил освоить двуручный меч — оружие в его мире доступное лишь королям и их избранным войнам из-за непомерной дороговизны. Клинок способный перерубить пику или вскрыть латы, как консервную банку. Однако реальность оказалась разочаровывающей. Уиллис взял самый тяжелый тренировочный двуручник, какой только нашел в арсенале Красного Замка. Для обычного человека это была бы неподъемная оглобля из свинца и дуба, обшитая кожей. Но в его чудовищных ладонях этот «гигант» смотрелся и ощущался как жалкий полуторник. Он встал в стойку, пытаясь обхватить рукоять обеими руками, как того требовала техника. И тут же скривился. Рукоять была коротковата для его широких ладоней. Его кулаки мешали друг другу, стискивая пальцы, а навершие упиралось в запястье, ломая хват. Он сделал пробный замах — широкий, горизонтальный удар, призванный снести несколько голов разом. Меч свистнул в воздухе, но инерции не хватило. Из-за смехотворного веса (для его нынешней силы) клинок не «пел», не тянул за собой тело, задавая ритм смертельного танца. Он просто болтался в руках. Раз за разом повторялась одна и та же история. Стоило ему ускорить темп, как мышечная память, привыкшая к балансу нормального оружия, предательски переводила его на одноручный хват. Вторая рука соскальзывала, повисая без дела, и двуручный меч превращался в переросшую зубочистку, которой он размахивал одной правой. Это было неправильно. Это лишало смысла саму идею двуручного боя, где рычаг и инерция — главные союзники. — Тьфу! — с досадой сплюнул он. Раздраженно, с низким, утробным рыком, похожим на рокот пробуждающегося вулкана, он крутанул меч в руке и швырнул его в сторону оружейных стоек. Тяжелый тренировочный клинок пролетел добрых десять шагов, вращаясь как метательный топор, и с грохотом врезался в деревянный каркас, едва не разнеся его в щепки. Уиллис тяжело выдохнул через нос, успокаивая гнев. Его взгляд уже скользнул к лежащей неподалеку верной секире — с ней-то проблем не было, — когда его окликнули. — Не подходит? Голос был тихим, но твердым. Уиллис резко обернулся. В тени у входа в башню стоял лорд Эддард Старк. Он был без свиты, одетый в простой серый дублет, и, судя по его спокойному, изучающему взгляду, он наблюдал за мучениями своего необычного гвардейца уже некоторое время. В прежние времена, в Мидгарде, конунги не любили, когда при них швырялись оружием. Но Старк не выглядел рассерженным. Скорее... задумчивым. Уиллис выпрямился, мгновенно сбросив раздражение. Он приложил правую руку — огромную, мозолистую лапа — к области сердца и слегка, с уважением воина к вождю, поклонился. Лорд Старк вышел на свет, подходя ближе. Он посмотрел на несчастный тренировочный меч, торчащий в стойке, потом перевел взгляд на широченные плечи Уиллиса. — Плохо лежит в руке? — поинтересовался Хранитель Севера. Уиллис нахмурился, подбирая слова. Это была его вечная битва, куда более утомительная, чем махание мечом. Внутри, в его голове, мысли текли рекой — ясной, быстрой, полной сложных оборотов и скальдических метафор. Он мог бы сказать: «Этот клинок подобен перу в лапе медведя, мой лорд. Он не имеет веса, чтобы петь песню смерти, и рукоять его коротка, как память предателя». Но мост между его разумом и языком был порушен. Слова застревали в глотке, натыкаясь на невидимую плотину. Прежнее тело, привыкшее годами мычать лишь одно бессмысленное имя, сопротивлялось каждой новой фразе. Ему приходилось физически проталкивать звуки, напрягая горло и челюсть, словно он ворочал языком камни, а не воздух. Он набрал в грудь воздуха, сжал кулаки, концентрируясь. — Короткий, — наконец, с натугой выдавил он. Голос прозвучал хрипло, глухо, словно из бочки. Он помолчал, чувствуя, как мозг посылает команду, а рот отказывается повиноваться. Сделав еще одно усилие, он продолжил: — Легкий. — И, чтобы пояснить, добавил, дернув плечом: — Как... игрушка. Пока Уиллис переваривал свои ощущения от неудобного тренировочного инвентаря, к лорду Старку приблизился Джори Кассель. С почтительным поклоном он передал своему сеньору не просто оружие, а символ всего Севера — знаменитый фамильный клинок Старков, «Лёд». Уиллис замер. Он видел этот меч и раньше, но лишь издали, в ножнах, висевшим за спиной лорда или стоящим у его кресла. Теперь же он мог рассмотреть его вблизи. Ножны были под стать суровому хозяину: огромные, обшитые густым, грубым мехом горного волка, местами потертым от времени и седельных ремней. Рукоять, рассчитанная на хват гиганта, была оплетена черной кожей, которая от веков использования, от пота и масла ладоней десятков Хранителей Севера, стала гладкой и блестящей, как полированный эбен. Железное яблоко на конце и простая, лишенная украшений гарда были покрыты сетью мелких царапин, сколов и вмятин — шрамов, оставленных веками войн, турниров и тренировок. Это оружие выглядело как старый, усталый ветеран. Эддард Старк перехватил ножны левой рукой, а правой взялся за рукоять. С легким, зловещим шелестом он выдвинул клинок на пару дюймов, проверяя ход, а затем, словно взвесив меч в руках, протянул его рукоятью вперед Уиллису. Здоровяк удивленно приподнял левую бровь. В его культуре вождь не дает свое личное оружие дружиннику просто так. Это была честь, граничащая с принятием в семью, или же приказ к казни. — Я тебе его не дарю, — с легкой, понимающей улыбкой сказал Эддард, заметив замешательство великана. — Просто... попробуй. Я вижу, как ты мучаешься с обычной сталью. Почувствуй разницу. Уиллис медленно, с почти священным трепетом протянул свою огромную ладонь. Его пальцы сомкнулись на черной коже рукояти. Старк потянул ножны на себя, и «Лёд» с тихим, певучим звоном вышел на свет целиком. Викинг поднес клинок к глазам, повернув его плашмя, чтобы поймать лучи полуденного солнца. Это было колдовство. Иначе и не скажешь. Если рукоять и гарда несли на себе печать времени и износа, то сам клинок выглядел так, словно вышел из кузни богов сегодня утром. Темный, дымчато-серый металл был испещрен тысячами тончайших разводов. Казалось, что клубы дыма от погребального костра или течение ночной реки застыли в стали, навеки запертые в этой смертоносной форме. На лезвии не было ни единой зазубрины, ни малейшего пятнышка ржавчины, ни царапины — абсолютное, пугающее совершенство, неподвластное времени. Размеры меча поражали воображение. Шириной он был с ладонь Уиллиса — а его ладонь была шире, чем у любого нормального мужчины, подобно лопате для угля. Длиной же клинок соперничал с ростом взрослого человека: от острия до навершия в нем было около шести футов. Это был настоящий двуручный монстр, созданный, чтобы сносить головы лошадям и разрубать всадников вместе с седлами. Уиллис перехватил рукоять второй рукой. Места хватило с лихвой — его кулаки даже не соприкасались. Он приготовился ощутить чудовищную тяжесть, напряг мышцы спины и плеч, ожидая, что этот лом весит не меньше двух пудов. Но меч «взлетел». Глаза викинга расширились от изумления. Рассудок отказывался верить ощущениям. Эта громадина, эта стальная плита весила не больше того жалкого тренировочного двуручника, который он только что отбросил. Может, даже меньше. «Лёд» лежал в руках неестественно, пугающе легко. — Валирийская сталь, — прохрипел Уиллис, не в силах оторвать взгляд от дымчатых узоров. Он сделал пробный мах. И вот тут меч ожил. Из-за своей длины и идеального баланса он не просто рассекал воздух — он пел. Инерция была огромной, но управляемой. Меч сам просился в бой, сам вел руку, требуя движения, скорости, крови. С таким весом Уиллис мог бы фехтовать им весь день и не устать. Это было оружие не для человека. Это было оружие для полубога. Или для такого гиганта, как он. Когда первое оцепенение от прикосновения к легенде прошло, великан сделал несколько широких шагов, выходя на середину утоптанного двора. Ему нужно было пространство. Много пространства. Он начал медленно, пробуя баланс. Верхняя стойка — «Бык», клинок над головой. Переход в нижнюю — «Плуг». Меч слушался каждой мысли, словно был продолжением его рук, а не куском металла. Затем темп ускорился. Уиллис сделал резкий выпад, переходящий в горизонтальный рубящий удар. Вжух! Звук был не похож на свист обычной стали. Валирийский клинок не просто резал воздух — он шипел, как рассерженная змея, рассекая пространство с пугающей легкостью. Уиллис начал кружить по полю, ускоряясь с каждым ударом. Восьмерки, мельницы, обманные замахи. Огромный клинок превратился в размытое дымчатое пятно, создавая вокруг гиганта сферу смерти. Лицо Уиллиса, обычно спокойное или сосредоточенное, медленно расплывалось в широкой, глупой, почти мальчишеской улыбке. Это было оно. То самое чувство. Чувство абсолютной власти над оружием. Для любого, кто наблюдал бы за этим со стороны, зрелище было завораживающим. В руках Эддарда Старка «Лёд» выглядел величественно, но громоздко — скорее церемониальный символ правосудия или инструмент палача, чем боевое оружие. Но в чудовищных лапах Уиллиса пропорции встали на свои места. Огромная ширина клинка гармонировала с шириной плеч великана. Длина в шесть футов, казавшаяся чрезмерной для обычного человека, для Уиллиса была идеальной дистанцией удара. То, что для других было неподъемным двуручником, для него стало быстрым, смертоносным продолжением тела. — Как влитой, — пронеслось в голове викинга. — Словно для меня и ковали. Темп нарастал. Свист рассекаемого воздуха слился в сплошной, угрожающий гул, похожий на песню рассерженного роя шершней. Для случайных зрителей, остановившихся поглазеть на диковинку, огромный дымчатый клинок перестал существовать как единое целое — он превратился в размытый, смертоносный веер, окружающий гиганта непроницаемым куполом. Сам Уиллис уже не думал о стойках. Он проваливался в то состояние, которое скальды называют «Гневом Одина», а воины — боевым трансом. Мир сузился до кончика меча. Мысли исчезли, остались только рефлексы и ритм сердца, гулко стучащего в ушах. Он помнил это чувство. Оно было похоже на то, что давали «грибы безумия» — горькая, бурая гадость, которую шаманы варили перед самыми отчаянными битвами. Память услужливо подкинула картину штурма Парижа. Тогда Ролло, желая проломить оборону любой ценой, отобрал три десятка лучших бойцов. Уиллис был среди них. Они жевали сушеные грибы, запивая их крепким элем, и ждали, когда мир окрасится в багровые тона. Когда это началось, страх ушел. Боль ушла. Он помнил, как лез на стены под градом камней и стрел, рыча, как дикий зверь. Он помнил лица франков — перекошенные от ужаса, когда на них обрушивались люди, не замечающие ран. В тот день он отправил к их распятому богу не меньше двух дюжин душ, рубя направо и налево, пока руки не онемели. Но плата за безумие была высокой. Когда действие грибов закончилось, он очнулся в шатре, не в силах пошевелить даже пальцем. Он был похож на кусок сырого мяса — все тело было покрыто мелкими порезами, ссадинами и ушибами, которых он даже не заметил в бою. Но хуже ран была болезнь. Три дня его трясло в лихорадке, внутренности выворачивало наизнанку, а голова раскалывалась так, будто Тор решил использовать его череп вместо наковальни. После того раза Уиллис поклялся, что больше никогда не прикоснется к этой дряни. Лучше умереть в ясном сознании, чем жить в таком похмелье. Сейчас же все было иначе. Никакой мути. Никакой красной пелены. Его разум оставался кристально чистым, холодным и острым, как лед под ногами зимой. Этот восторг, эта пьянящая мощь исходили не от дурмана, а от самого клинка. Валирийская сталь не требовала платы здоровьем или рассудком. Она просто давала ему силу, о которой он мог только мечтать, и просила лишь одного — танцевать дальше. Он ускорялся с каждым взмахом, и реальность вокруг начала таять. Сознание Уиллиса, захваченное диким, первобытным ритмом танца с мечом, отключилось от двора Красного Замка, перенесясь на поля былых сражений. Внезапно на периферии зрения возник темный, неподвижный силуэт. В затуманенном разуме викинга он мгновенно превратился во врага, затаившегося для удара. Тело сработало само, опережая мысль. Уиллис сделал мощный, широкий скачок, сокращая дистанцию, и, используя чудовищную инерцию своего веса, крутанулся вокруг оси. Клинок взлетел высоко над головой и обрушился вниз. Молниеносный диагональный удар — от левого плеча к правому бедру «противника» — смазался в воздухе темно-серой, дымчатой полосой. Не было ни скрежета, ни звона металла о металл. Раздался лишь сухой, короткий звук, похожий на то, как нож входит в перезрелую дыню, а следом — глухой, тяжелый удар чего-то упавшего в пыль. Зрители, собравшиеся поглазеть на тренировку, замерли с открытыми ртами. Они видели невозможное: верхняя половина старого бронзового бюста — изображение какого-то давно забытого Десницы — медленно, словно в замедленном сне, соскользнула по идеально гладкому срезу. Торс и голова с грохотом рухнули на землю у ног гиганта, подняв облачко пыли. Мгновение во дворе стояла абсолютная, звонкая тишина. Уиллис стоял, тяжело дыша, с опущенным мечом, на лезвии которого не было ни царапины. — Иные тебя побери! — истошный крик Джори Касселя разорвал оцепенение. Капитан домашней гвардии выскочил вперед, его лицо пошло красными пятнами, а рука лежала на эфесе собственного меча. — Ты мог сломать меч лорда! Недоумок! — орал он, брызгая слюной. — Ты хоть понимаешь, что ты наделал?! Какого к Иным ты испортил голов... изваяние лорда... эээ... как там его звали! Джори бесновался, но остановился ровно в пяти шагах от Уиллиса. Даже в ярости инстинкт самосохранения подсказывал ему, что подходить ближе к берсерку, который только что располовинил бронзовую статую как кусок сыра, смертельно опасно. — Довольно, — голос Эддарда Старка прозвучал негромко, но он перекрыл крик Джори, как удар молота гасит искры. Хранитель Севера подошел ближе, игнорируя испуганного капитана, и перевел взгляд на результат удара. В пыли, с укоризненным выражением на бронзовом лице, лежала верхняя половина бюста сира Торрхена Мандерли — десницы короля Эйгона III, прозванного Драконьей Погибелью. Срез был пугающе гладким, словно металл был мягким маслом. Даже бронза не могла устоять перед магией Валирии. Нед поморщился и устало потер переносицу пальцами, затянутыми в перчатку. Этот жест красноречивее любых слов говорил: «Как же я устал от этого города, от интриг и от того, что теперь мне нужно думать еще и о порубленных статуях». — Велите позвать мастера, который сможет это починить. Бронзу можно спаять, — бросил он Джори, а затем посмотрел на гиганта. — А ты, Уиллис, больше так не делай. Статуи не могут дать сдачи, это плохая тренировка. Викинг спокойно склонил голову, всем своим видом показывая покорность и понимание. — Ладно, идем, — Старк кивнул своему капитану, а затем снова посмотрел на великана. — И ты, Уиллис. Эддард протянул ему огромные ножны, обшитые волчьим мехом. Уиллис ловким движением, с тихим, удовлетворенным щелчком, вложил «Лёд» обратно в его меховое ложе. — Будешь носить его за спиной, — негромко заговорил Нед, когда они двинулись к башне. — Но только тогда, когда будешь сопровождать меня. Он остановился и посмотрел прямо в глаза здоровяку, убеждаясь, что тот слушает внимательно. — Это будет не часто. В основном во время официальных поездок и выходов в город. В остальное время меч должен лежать в моих покоях под замком. Некоторые лорды здесь готовы отдать за валирийскую сталь половину своих земель и дочерей в придачу, а воры в Королевской Гавани наглее, чем где бы то ни было. Эддард замолчал, внимательно вглядываясь в лицо своего нового телохранителя. Видимо, важность поручения требовала не просто кивка, а слова. Уиллис набрал в грудь воздуха. Ему снова пришлось вступить в короткую схватку с собственным языком, ломая привычное мычание. — Я... понял, милорд, — выговорил викинг. Голос прозвучал хрипло, но твердо, как удар камня о камень. Взгляд Десницы из вопросительного стал одобрительным. Он коротко кивнул, принимая ответ, а затем подал знак Джори Касселю. Капитан махнул рукой одному из гвардейцев, Весселю, приказывая присоединиться к эскорту. Едва они покинули массивные ворота Красного Замка, к ним присоединился человек, которого Уиллис смерил скептическим взглядом. Щуплый, невысокий, закутанный в богатый бархатный плащ, с щегольскими усиками и острой клиновидной бородкой. Он пах розовым маслом и интригами. Викинг таких не любил — в них было мало мужской силы, но много змеиной хитрости. Таким благоволил Локи. Вместе они двинулись вглубь города. Они петляли по узким, мощеным улочкам, спускаясь с холма Эйгона, пока не вышли к добротному трехэтажному зданию. Оно выделялось среди соседних лачуг: стены из светлого камня, резные двери, цветные стекла. В окнах верхних этажей, за полупрозрачными занавесями из мирийского шелка, то и дело мелькали соблазнительные женские силуэты, а из приоткрытых створ доносился тихий смех и звон лютни. Уиллис безошибочно определил суть заведения. Бордель. Причем дорогой. Таких ему в этой жизни видеть еще не приходилось. На Севере все было проще и грубее, а в его прошлой жизни, в холодных фьордах Норвегии, «домами радости» служили прокуренные длинные дома, где девки пахли не духами, а дымом и козьим сыром. Это здание напомнило ему другие края. Южные моря. Средиземноморье. В те славные годы он ходил в поход с Бьёрном Железнобоким. Они тогда обогнули земли франков и вышли в теплые воды, грабя прибрежные города, чьи названия он уже не помнил. Там были похожие дома — каменные, с внутренними двориками и фонтанами. Они набрали тогда полные драккары рабов и золота, прежде чем повернуть назад. Бьёрн, ведомый жаждой славы, поплыл дальше, к самому Риму (или тому, что он считал Римом), а Уиллис с частью добычи вернулся в родные фьорды, опередив своего вождя на несколько лет. Королевская Гавань, конечно, воняла. Запах гнилой рыбы, нечистот и тысяч потных тел висел над городом плотным маревом. Но, справедливости ради, этот город казался чище многих, что он видел и грабил. Здесь хотя бы были сточные канавы, а улицы мостили камнем, а не просто утаптывали грязь. Пока Уиллис с интересом вертел головой, пытаясь выловить взглядом в окне очередную красотку — одна из них, рыжеволосая, послала ему воздушный поцелуй, заметив гиганта с двуручником за спиной, — лорд Старк резко остановился. Хранитель Севера оглядел фасад здания с нескрываемым отвращением и повернулся к их провожатому. — Если это шутка, Мизинец, то она не смешная, — произнес он ледяным тоном, от которого поутихли даже уличные мальчишки. — Я Десница Короля, а не загулявший оруженосец. — Никаких шуток, милорд, — с легкой, обезоруживающей ухмылкой ответил щеголь, разводя руками. — Это одно из моих заведений. Лучшее в городе, смею заверить. И, что важнее всего, здесь нас никто не побеспокоит и не подслушает. Стены здесь толстые, а уши... уши слышат только звон монет. Идемте, внутри вы все поймете. Старк остановился у резных дверей, обернулся и окинул своих людей строгим взглядом. — Ждите здесь. И смотрите в оба, — велел он. — Джори, за мной. Когда тяжелые двери захлопнулись за спиной лорда и капитана, Уиллис и второй гвардеец, Вессель, остались предоставлены сами себе. Вессель, молодой парень, который еще не успел отрастить нормальную бороду, сдул пыль с каменных ступеней крыльца и уселся, положив меч на колени. Он принялся лениво разглядывать редких прохожих, щурясь от полуденного солнца. Уиллис же прислонился спиной к теплой стене здания, скрестив могучие руки на груди. Ему сидеть не хотелось. Он продолжил свое занятие — задрав голову, бесстыдно разглядывал окна верхних этажей, надеясь снова увидеть ту рыжую или кого получше. Минут через десять размеренное течение времени нарушилось. Из бокового переулка, взметая пыль босыми пятками, вылетел вихрастый мальчишка и пулей шмыгнул в двери борделя. А спустя пять минут из той же тени, но уже с достоинством и важностью, выплыла фигура, мгновенно приковавшая взгляд викинга. Это был мужчина, всем своим видом кричащий о богатстве. В глазах Уиллиса он выглядел как идеально откормленный рождественский гусь. На нем был дублет из дорогого, глубокого пурпурного бархата, явно привезенного из Вольных Городов, отороченный мехом чернобурки, который в такую жару смотрелся нелепо, но статусно. На его бычьей шее покоилась золотая цепь с массивными звеньями — такая тяжелая, что за нее можно было бы купить хороший драккар. Пальцы-сосиски были унизаны перстнями с рубинами и нефритом, которые сверкали на солнце при каждом движении. Рядом с ним, словно тень, шагал наемник с хмурым, рябым лицом, чья рука не сходила с эфеса меча. Стоило этому «мешку с золотом» приблизиться к крыльцу, как двери борделя распахнулись, словно по волшебству. На улицу высыпала стайка полуобнаженных девиц. Их тела были прикрыты лишь лоскутами полупрозрачного мирийского шелка, который скорее подчеркивал, чем скрывал округлости. Щебеча любезности сладкими, елейными голосками, они мгновенно взяли богача в кольцо. Белые руки гладили бархат его рукавов, пальчики перебирали золотую цепь, а губы шептали обещания прямо в красные уши. Торговец расплылся в масляной улыбке и позволил увлечь себя внутрь, исчезая в ароматах духов и пудры. — Сервис, однако, — хмыкнул Вессель с нескрываемой завистью в голосе. Он мечтательно вздохнул, представляя себя на месте толстяка, почесал затылок и снова вернулся к созерцанию пыльной улицы, где самой интересной фигурой была лишь старая торговка репой. Дверь борделя снова отворилась, но на этот раз выпорхнула не шумная стайка, а одинокое видение. Это была белокурая бестия, чья красота могла бы стоить пары сожженных деревень. На ней была лишь легкая юбка и воздушная, почти прозрачная накидка из мирийского кружева, которая не скрывала ровным счетом ничего. Когда она спускалась по ступеням, ее грудь — высокая, тяжелая и упругая, словно две спелые летние дыни, — соблазнительно колыхалась в такт шагам. Юность играла в ней: плоть еще не знала увядания, гордо бросая вызов силе тяжести. Она замерла на нижней ступеньке, и ее взгляд, опытный и оценивающий, заскользил по огромной фигуре гвардейца. В этом взгляде не было страха перед его размерами, только чистое женское любопытство кошки, увидевшей большой кусок мяса. Уиллис самодовольно ухмыльнулся. Ему нравилось, когда на него так смотрели. Он небрежно махнул огромной ладонью, подзывая красотку к себе. Она не заставила себя ждать. Переступая босыми ножками крест-на-крест, плавно покачивая бедрами, она приблизилась к гиганту. Ни слова не говоря, девица уперлась ладонями в его живот. Ее пальцы, мягкие и пахнущие лавандой, бесстыдно скользнули под грубую ткань его рубахи, ощупывая литые кубики пресса. Она гладила его мышцы так, словно проверяла качество брони, с явным удовольствием ощущая под кожей сталь, а не жир. Здоровяк не остался в долгу. Его рука, тяжелая и мозолистая, легла на ее тонкую талию, а затем скользнула ниже, сжимая упругую, как персик, ягодицу. Девушка тихо выдохнула, прижимаясь к нему плотнее. Они стояли так мгновение, глядя друг другу в глаза и ухмыляясь, как два хищника, нашедших друг друга в лесу. Она красноречиво качнула головой в сторону приоткрытой двери, без слов приглашая внутрь. Губы гиганта растянулись еще шире, но он лишь качнул головой. — Нет денег, — прохрипел он. Просто и без тени смущения. Воин берет добычу силой или славой, а звон монет — это для торговцев. — Жаль, — протянула она, и в ее голосе прозвучало искреннее разочарование. Ее рука, словно юркая змейка, скользнула от живота ниже, прямо в пах великана. Она бесцеремонно взвесила его достоинство в штанах. Ее брови удивленно поползли вверх, а в глазах вспыхнул новый, еще более жадный огонь. Размер соответствовал хозяину. — Очень жаль, — прошептала она с придыханием. Она скосила взгляд верх как бы в задумчивости. Её выражение лица было наполнено хитринкой и неким вожделением гурмана. — Такое добро пропадает... Может, вечером? После работы? Левая бровь здоровяка взлетела вверх в немом вопросе. — Приходи через три часа после заката, — промурлыкала она, не убирая руки. — Я освобожусь. И денег не нужно. Ее глаза озорно блеснули. Она игриво оттолкнулась от его каменного пресса и, послав воздушный поцелуй, юркнула обратно в прохладный полумрак борделя, оставив после себя лишь аромат духов и обещание жаркой ночи. — Везет же тебе, здоровяк! — с белой завистью выдохнул Вессель, провожая взглядом закрывшуюся дверь. — И за что тебе такое счастье? В ответ Уиллис лишь самодовольно ухмыльнулся, скрестив руки на груди. Некоторые вещи не требуют перевода. Минут через десять дверь снова отворилась, выпуская Хранителя Севера. Лицо Эддарда Старка, обычно напоминавшее застывшую маску из серого камня, сейчас пошло трещинами. Брови были сдвинуты к переносице, а во взгляде, скользнувшем по улице, читалась смесь тревоги и глубокой печали. Пока лорд поправлял плащ, острый глаз Уиллиса, привыкший замечать блеск клинка в густой траве, уловил деталь. На темной шерсти серого дублета, у самого воротника, зацепилась длинная, вьющаяся прядь волос цвета осеннего листа клена. Рыжая. Уиллис едва заметно хмыкнул про себя. В борделе, полном девиц, такая находка говорила сама за себя. «Значит, даже Ледяной Волк не сделан из льда, — подумал великан с невольным уважением. — У всех ярлов есть потребности. Хорошо. Человеку, который не пьет и не ходит по бабам, доверять нельзя — он либо больной, либо замышляет зло». Они вернулись в Красный Замок вчетвером, оставив щуплого хозяина борделя подсчитывать барыши. Старк, не теряя времени, направился в Тронный зал для ежедневного приема просителей. Когда он взошел на возвышение и опустился на Железный Трон, зал словно стал холоднее. Это было чудовищное сооружение. Не изящное кресло правителя, а уродливая, асимметричная гора перекрученного, оплавленного металла. Тысячи мечей, отнятых у поверженных врагов, были сплавлены драконьим огнем в единый монолит, щетинящийся лезвиями, шипами и острыми кромками. Старк восседал на нем не с комфортом, а с мрачной торжественностью. Он казался маленьким на фоне этой громады, но его суровый взгляд и прямая спина делали его неотъемлемой частью этой стальной угрозы. Он выглядел не как король на празднике, а как древний судья, готовый вынести приговор самому миру. Просители жались кучкой слева от входа, стараясь не шуметь. Джори Кассель занял место справа, у подножия ступеней, управляя потоком людей. — Говорите «Десница», а не «Ваше Величество», — то и дело поправлял он деревенщин, которые от страха путали титулы. Уиллис же встал слева от капитана. Его роль была простой и понятной — быть пугалом. Он упер острие «Льда» в пол, накрыв навершие своими огромными ладонями. Меч в ножнах из волчьей шкуры доставал ему до груди. Он стоял неподвижно, широко расставив ноги, возвышаясь над толпой как скала. Грозный вид гиганта и демонстрация легендарного клинка действовали безотказно: просители, подходя к трону, бледнели, глотали слова и старались говорить только правду. Вессель, стоявший у входа, пропускал очередного бедолагу лишь тогда, когда предыдущий, кланяясь и пятясь, покидал зал. Так прошел остаток дня. Монотонный бубнеж жалоб, скрип перьев писцов и лязг металла, когда кто-то из стражи менял позу. Вечером, когда тени в замке стали густыми, они вернулись в Башню Десницы. Уиллис впервые переступил порог солярия лорда. Это была простая комната, заваленная бумагами. — Поставь меч туда, — кивнул Старк на специальную стойку у стены. — Ты свободен, Уиллис. После ужина, состоявшего из густой похлебки и черного хлеба, викинг нашел Джори. — Когда... завтра? — прохрипел он. — Твоя смена после обеда, здоровяк, — ответил капитан, устало стягивая сапоги. — Можешь быть свободен на сегодня. Уиллис не заставил себя ждать. Уже гораздо позже, когда солнце утонуло в Черноводной, он вернулся к тому самому зданию с цветными стеклами. Этот район считался богатым. Здесь не было той непроглядной тьмы, что царила в Блошином Дне. На стенах домов горели масляные светильники в кованых клетках, а у дверей многих особняков чадили факелы, отбрасывая пляшущие тени на брусчатку. Уиллис нашел удобное место в глубокой тени, привалился плечом к теплому камню стены и скрестил руки на груди. Он умел ждать. Охота и война научили его терпению. Пока он ждал свою безымянную валькирию любви, его глаза лениво сканировали улицу. Он наблюдал за входящими и выходящими: вот проскользнул толстый септон, пряча лицо в капюшон; вот, шатаясь и гогоча, вывалились два молодых рыцаря. Жизнь здесь кипела, скрытая от глаз праведников, и этот ночной ритм был Уиллису куда понятнее, чем дневные стояния у Железного Трона. Примерно через полчаса дверь снова скрипнула, выпуская его ночную спутницу. Она сменила свой прозрачный наряд на простое льняное платье и темный плащ, скрывающий прелести от лишних глаз. Девушка молча подошла к гиганту и по-хозяйски взяла его под руку, прижавшись теплым боком. Они двинулись прочь от света факелов, в сторону порта, не говоря ни слова. Тишина между ними была комфортной, не требующей пустой болтовни. Не успели они сделать и дюжины шагов, как тяжелая дубовая дверь за их спинами открылась вновь. Уиллис, ведомый инстинктом старого воина, скосил глаза, не поворачивая головы. Из борделя вышли двое. Мужчина и женщина. Оба кутались в неприметные дорожные плащи из грубой шерсти, а глубокие капюшоны надежно скрывали лица от любопытных взглядов. Они шли быстро, стараясь слиться с тенями, но походку скрыть труднее, чем лицо. Когда пара поравнялась с ними, свет дальнего фонаря на мгновение выхватил профиль мужчины. Уиллис узнал этот жесткий разворот плеч и характерный наклон головы. А из-под капюшона, как ни старайся их спрятать, торчали кончики знаменитых белых бакенбард. Сир Родрик Кассель. Мастер над оружием Винтерфелла. Уиллис перевел взгляд на его спутницу. Она шла, опустив голову, глядя под ноги, чтобы не оступиться на брусчатке. Но ему и не нужно было видеть ее лицо. Рост, стать, рыжий локон, выбившийся из-под ткани... Леди Кейтилин Старк. Викинг даже не удивился. Пазл в его голове щелкнул и сложился. Хмурый вид Неда Старка, его внезапный визит в бордель и тот длинный рыжий волос на воротнике Десницы — всё теперь обрело смысл. Жена приехала к мужу тайком, встретилась с ним в доме терпимости, где меньше всего ждут леди благородных кровей, и теперь так же тайком исчезала. Путники прошли в двух шагах от него. Они так старательно прятали свои лица, глядя в землю, что даже не взглянули на огромную фигуру, стоящую в тени стены. Для них он был просто очередным ночным громилой, ищущим развлечений, частью столичного пейзажа. Уиллис проводил их внимательным взглядом. Они не свернули к замку. Они повернули к реке, туда, где пахло тиной и дегтем — к транспортным пристаням, где швартовались быстрые корабли, идущие на Север. — Знакомые? — тихо спросила девушка, заметив его интерес. — Нет, — буркнул Уиллис, отворачиваясь. — Просто показалось. Викинг замедлил шаг, позволяя теням скрыть задумчивое выражение лица. Мысли в его голове текли четко и холодно. «Если леди Кейтилин, эта воплощенная добродетель, и её до тошноты правильный супруг встречаются тайком в борделе... значит, дело пахнет гарью. Такие люди не прячутся в "домах терпимости" ради забавы. Они боятся. Боятся, что их увидят или услышат». А кого могут бояться Хранитель Севера и Десница Короля в собственной столице? Ответ был очевиден, как топор над головой. Ланнистеры. Львы. Уиллис хмыкнул. Значит, война ближе, чем кажется. Ему нужно держать ухо востро и прикрывать спину своего лорда, раз уж судьба связала их одной веревкой. «Но это будет завтра, — решил он, отгоняя мрачные мысли. — У завтрашнего дня свои заботы, у сегодняшней ночи — свои радости». Приятный вечер только начинался. Они дошли до небольшого, покосившегося домика у самой кромки порта, где снимала комнату его спутница. Стоило двери закрыться, отрезая их от уличного шума, как Уиллис легко, словно она ничего не весила, подхватил девушку на руки. Она ахнула, обвивая его мощный торс ногами и вцепляясь пальцами в его плечи. Их губы встретились — жадно, горячо, со вкусом вина и нетерпения. В маленькой комнате Уиллис казался огромным. Он заполнил собой все пространство. Одежда полетела на пол — грубая шерсть и тонкий лен, сапоги и легкие туфельки. Когда они рухнули на узкую кровать, которая жалобно скрипнула под весом гиганта, контраст их тел стал особенно разителен. Девушка была стройной, высокой и гибкой, как ива. Ее кожа в лунном свете казалась белой, почти прозрачной, а изгибы — плавными и мягкими. Уиллис же был подобен горе из темного камня и узловатых корней. Его тело, покрытое  жесткими волосами, бугрилось литыми, тяжелыми мышцами. Ее ладони, маленькие и изящные, скользили по его широкой груди, теряясь на фоне его габаритов. Его же ладонь накрывала ее ягодицу целиком, сжимая упругую плоть с собственнической уверенностью. Но, несмотря на свою звериную мощь, в постели он был удивительно осторожен. Он знал свою силу. Он знал, что одно неловкое движение может причинить боль этому хрупкому созданию. Поэтому его движения были неторопливыми и тягучими, как мед. Он нависал над ней, опираясь на локти, чтобы не раздавить ее своим весом, создавая над ней купол из мышц и жара. Он целовал ее шею, ключицы, грудь, заставляя ее выгибаться дугой и тихо стонать. В его прикосновениях не было той грубости, которой она, возможно, ожидала от такого великана. Это была уверенная, спокойная власть опытного мужчины, который хочет доставить удовольствие, а не просто взять свое. Когда они слились воедино, девушка вскрикнула, но не от боли, а от ощущения наполненности. Он двигался размеренно, глубоко, задавая ритм, от которого кровать билась о стену, а дыхание сбивалось в хрип. Темное и светлое, твердое и мягкое, сила и грация сплелись в тугой узел страсти. Для Уиллиса это был момент чистой жизни — такой же честный и яркий, как бой, но дарящий тепло, а не холод. Она засыпала на его груди, укрытая его рукой как одеялом, перебирая пальцами волосы на его груди. А он еще долго лежал, глядя в потолок и слушая, как успокаивается его сердце, пока серый свет рассвета не коснулся окна.