Одна игра — одна любовь?

Вдали виднелись огни от машин, домов, где то гуляли милые парочки, оживленно,что-то обсуждая, а на небе сверкали звезды, не было ни ветра, ничего, просто свет от луны. Блондинка стояла на балконе своего номера, докуривая сигарету от «Newport» купленные еще в Америке за пару дней до отъезда, она не курит каждый день, только когда чем-то раздражена или обеспокоена. Эмбер прислонилась к ледяным перилам, прячась в тени. В её пальцах тлела тонкая сигарета — вопиющее нарушение режима, за которое любой тренер лишил бы её места в сборной. Но сейчас ей было плевать. Огонек вспыхивал в темноте, как маленький маяк, освещая её уставшее лицо и растрепанные светлые волосы. Горький дым обжигал легкие, и это была единственная реальная вещь в этом фальшивом празднике спорта. Дверь соседнего номера тихо скрипнула. Эмбер вздрогнула и хотела было спрятать сигарету за спину, но замерла. На балкон вышла Аделия. Она была крошечной в своей огромной форменной куртке, застегнутой до самого подбородка. Её лицо в свете далеких фонарей казалось восковым, почти прозрачным. Она не увидела Эмбер сразу — она просто подошла к парапету и тяжело оперлась на него руками, глядя вниз, на огни города, который так и не стал для неё родным. Эмбер тихо выпустила дым. Аделия вздрогнула и резко повернула голову. — Ты куришь? — голос был едва слышен, в нем смешались шок и какая-то странная, детская растерянность. Эмбер криво усмехнулась, не пытаясь спрятать сигарету. — Плохой пример для подражания, да? Маленьким чемпионкам нельзя дышать таким воздухом. Аделия не ушла. Напротив, она сделала шаг ближе, туда, где пахло терпким табаком и свободой. В её глазах, обычно таких сосредоточенных и стальных на льду, сейчас стояли слезы. Они не катились, просто застыли, делая её взгляд лихорадочным. — Иногда мне кажется, что я вообще разучилась дышать, — прошептала Аделия, переходя на английский. — Воздух здесь... он слишком тяжелый. Он давит мне на плечи. Эмбер затянулась,стряхивая пепел об перилу, повернув голову,глаза Аделии были такими пустыми,сама она была нейтральной ко всем,странно,было,что она вообще продолжила разговор с блондинкой. — Хочешь? — Эмбер улыбнулась,протягивая ей сигарету,брюнетка засомневалась,но попробовала затянутся один раз, сразу начав кашлять. Блондинка немного постучала ей по спине. — Твою мать,как ты вообще это куришь,это же мерзко, — чуть ли не задыхаясь,говорила она. Эмбер негромко рассмеялась — этот звук, хрипловатый и искренний, разрезал тишину ночи, как острое лезвие конька. Она забрала сигарету из дрожащих пальцев Аделии, сама затянулась и выпустила дым в сторону далеких огней Милана. — Добро пожаловать на темную сторону, — усмехнулась блондинка, продолжая мягко поглаживать Аделию по спине, пока та пыталась отдышаться. — Это дело привычки, Адель. Как четверные прыжки. Сначала больно, тошно и хочется бросить, а потом понимаешь, что без этого адреналина ты уже не ты. Аделия выпрямилась, вытирая выступившие от кашля слезы тыльной стороной ладони. Она посмотрела на Эмбер снизу вверх, и в этом взгляде больше не было той «железной леди» с ледового катка. Только хрупкая девочка, запертая в теле великой спортсменки. — Это мерзко, — повторила Аделия уже тише, шмыгнув носом. — Но... странно. Это на секунду выбивает из головы мысли о завтрашнем прокате. Как будто мир на мгновение перестал крутиться вокруг баллов и компонентов. Эмбер прислонилась плечом к холодной стене, рассматривая свою собеседницу. Под лунным светом Аделия казалась фарфоровой статуэткой, которую кто-то по ошибке выставил на мороз. — Знаешь, почему я курю эти? — Эмбер покрутила «Newport» между пальцами. — Они напоминают мне о доме. О Техасе, о друзьях, о жизни, где я просто Эмбер. Не «та девушка с тройным акселем», а просто человек. Здесь, на Играх, мы все превращаемся в функции. В строчки в турнирной таблице. Аделия подошла ближе к перилам, глядя на милые парочки внизу. Её голос зазвучал надломленно: — Одна игра — одна жизнь, так нам говорят. Всё, что было до — подготовка. Всё, что будет после — неважно. Важны только эти четыре минуты на льду. Но что, если я не хочу, чтобы вся моя любовь к жизни умещалась в четыре минуты под музыку? Эмбер почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось. Она знала это чувство. Это была та самая «олимпийская петля», которая затягивалась на шее каждого фаворита. — Одна игра — одна любовь, — задумчиво повторила Эмбер, глядя на звезды. — Может, это не про медали, Адель? Может, это про такие вот моменты? Про балкон, про мерзкую сигарету и про то, что мы сейчас стоим здесь и не пытаемся друг друга перепрыгать. Аделия несмело протянула руку и коснулась рукава куртки Эмбер. Это было почти невесомое движение, но для неё оно значило больше, чем любой каскад. — У тебя волосы светятся в лунном свете, — вдруг сказала брюнетка, и её щеки залил слабый румянец, который не смог скрыть даже полумрак. — Ты кажешься такой... свободной. Даже когда тебе плохо. Эмбер затушила окурок о перила и, помедлив секунду, накрыла ладонь Аделии своей. Рука девочки была ледяной, и блондинка инстинктивно сжала её, пытаясь согреть. — Я не свободнее тебя, Адель. Мы обе в одной клетке, просто прутья у нас разного цвета. Но пока мы здесь, на этом балконе... к черту правила. Внизу послышался смех какой-то парочки, они о чем-то оживленно спорили на итальянском. Аделия прикрыла глаза, вслушиваясь в звуки чужого счастья. — Завтра всё вернется, — прошептала она. — Ты будешь там, я буду здесь. Между нами снова будет пропасть из флагов и амбиций. — Значит, у нас есть только эта ночь, — Эмбер мягко повернула её к себе, заставляя посмотреть в глаза. — Только этот свет луны и этот чертов «Newport». Аделия не ответила. Она просто сделала шаг вперед, утыкаясь лбом в плечо Эмбер. Впервые за долгое время ей не нужно было быть сильной. Впервые за долгое время запах табака не казался ей мерзким — он пах домом, которого у неё никогда не было, и свободой, которую она только что нашла в объятиях американской блондинки. На небе продолжали сверкать звезды, холодные и равнодушные к драмам маленьких людей, но на этом конкретном балконе в олимпийской деревне стало чуточку теплее. И это была единственная победа, которая действительно имела значение. Эмбер чувствовала, как под тонкими слоями спортивной куртки бешено колотится сердце Аделии — рваный, испуганный ритм, так непохожий на ту безупречную точность, с которой она вращалась на льду. Блондинка медленно подняла руку, запуская пальцы в темные волосы Аделии, едва касаясь затылка. Тишина вокруг стала другой. Она больше не была пустой — она была натянута, как струна, готовая лопнуть от малейшего движения. — Посмотри на меня, — шепотом попросила Эмбер. Аделия медленно отстранилась от её плеча. Её лицо, освещенное лишь холодным светом луны, казалось нереальным, почти призрачным. В её широко распахнутых глазах отражались огни Милана и та самая «черная дыра», о которой она говорила минуту назад. Но теперь в этой пустоте теплилось что-то еще — отчаянное желание быть увиденной. Эмбер не раздумывала. В этом мире, где каждый шаг был расписан по секундам, а каждое движение оценено судьями, это был её единственный шанс на настоящий, не отрепетированный поступок. Она склонилась ниже, сокращая последние сантиметры. Аделия замерла, задержав дыхание, её пальцы судорожно сжали края форменной куртки Эмбер. Когда их губы встретились, это не было похоже на красивую сцену из кино. Поцелуй был горьким от табака «Newport», холодным от ночного воздуха и отчаянным, как крик о помощи. В нем смешалось всё: страх перед завтрашним днем, ненависть к бесконечным тренировкам и та странная, запретная нежность, которую они обе прятали за масками профессионализма. Аделия ответила не сразу — сначала она вздрогнула, словно от удара током, но уже через секунду подалась вперед, вцепляясь в куртку Эмбер так, будто та была её единственным спасательным кругом в ледяном океане. Её губы были сухими и покусанными от нервов, но в этом прикосновении было столько жизни, сколько Эмбер не чувствовала за все годы своей карьеры. Для Эмбер этот поцелуй на вкус был как свобода. Для Аделии — как осознание того, что за пределами катка она всё еще существует. Они оторвались друг от друга так же внезапно, как и начали. Тяжелое дыхание облачками пара вырывалось на морозе. Аделия смотрела на Эмбер, и её лицо больше не было восковым — на щеках горел лихорадочный румянец, а глаза лихорадочно блестели. — Теперь ты точно не забудешь, как дышать,— тихо проговорила Эмбер, её голос дрожал от нахлынувших чувств. Она коснулась большим пальцем нижней губы Аделии, стирая остатки горечи. Брюнетка судорожно выдохнула, прижимая ладонь к своей груди, словно пытаясь удержать сердце на месте. — Одна игра — одна любовь... — прошептала Аделия, повторяя слова Эмбер, но теперь в них был совсем другой смысл. — Кажется, я только что проиграла свою главную битву, Эмбер. — Или выиграла что-то поважнее золота, — Эмбер мягко улыбнулась, хотя в душе понимала: завтра, под прицелом сотен камер, им придется снова стать врагами. Но этот запах ментолового табака и вкус запретного поцелуя на губах останутся с ними навсегда. На этом балконе, в тени олимпийских амбиций, они на несколько минут стали просто двумя девушками, которые нашли друг друга в самом неподходящем месте в самое неподходящее время. Аделия в последний раз коснулась пальцев Эмбер, развернулась и почти бегом скрылась в своем номере. Эмбер осталась стоять у перил, глядя на звезды. Сигарета давно потухла, но внутри неё теперь горел огонь, который не смог бы погасить ни один лед мира. Утро на тренировочном катке в Милане было холодным и ослепительно белым. Стерильный свет мощных ламп отражался от идеально гладкого льда, резал глаза и не оставлял места для теней. Здесь не было места ночным откровениям и запаху ментоловых сигарет. Здесь царил только звук: ритмичный скрежет стальных лезвий, тяжелое дыхание и резкие окрики тренеров. Аделия закладывала дугу перед сложным каскадом. Её лицо снова превратилось в непроницаемую маску из фарфора. Она была воплощением дисциплины. Но каждый раз, проезжая мимо борта, где стояла и ждала своей очереди американская сборная, она чувствовала на себе взгляд. Эмбер стояла, прислонившись к перегородке, небрежно переминаясь с ноги на ногу в своих чехлах. На ней была черная тренировочная куртка, волосы собраны в тугой хвост, но в уголках её губ играла та самая едва заметная, дерзкая усмешка. Когда Аделия в очередной раз пролетала мимо, их глаза встретились всего на секунду. Этого хватило. Аделия едва не сорвала выезд с тройного лутца — конек предательски дрогнул. «Соберись», — приказала она себе, чувствуя, как к горлу подкатывает жар, совершенно не уместный на ледовой арене. После тренировки Аделия первой ушла в раздевалку, стараясь не смотреть по сторонам. Ей нужно было смыть с себя этот липкий страх и странное предвкушение. Раздевалка была пуста — большинство фигуристок еще заминали мышцы в зале или общались с прессой. Аделия села на скамью, дрожащими пальцами распутывая шнурки коньков. Тихий хлопок двери заставил её вздрогнуть. Она не оборачивалась, зная этот шаг. — Ты сегодня едва не упала, — голос Эмбер прозвучал негромко, но эхом разнесся по кафельным стенам. — Неужели я так сильно на тебя влияю, Адель? Блондинка подошла ближе и остановилась прямо перед ней. От неё пахло холодом, льдом и едва уловимым ароматом того самого парфюма, который теперь у Аделии навсегда будет ассоциироваться с ночью на балконе. Аделия наконец подняла голову. Её шлем «железной леди» треснул окончательно. — Ты не должна была приходить сюда. Нас могут увидеть. Это... это безумие, Эмбер. — Всё в этом месте — безумие, — Эмбер сделала шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. Она опустилась на одно колено перед Аделией, оказавшись на одном уровне с её лицом. — Но то, что было ночью... это было самое реальное, что случалось со мной за все эти Игры. Она протянула руку и осторожно коснулась колена Аделии, затянутого в черные лосины. Та судорожно выдохнула, чувствуя, как внутри всё сжимается от нежности и боли. — Я не могу перестать думать об этом, — прошептала Аделия, и её голос надломился. — Я выхожу на лед, и вместо музыки слышу твой смех. Это разрушает меня. — Или это делает тебя живой, — Эмбер подалась вперед. На этот раз поцелуй не был горьким. Он был теплым, пахнущим свежестью и недавним физическим напряжением. В нем было больше нежности, чем в первый раз, но и больше отчаяния. Эмбер обхватила лицо Аделии ладонями, притягивая её к себе, а Аделия, окончательно сдавшись, зарылась пальцами в светлые волосы американки, притягивая её еще ближе. В этой пустой раздевалке, под гудение вентиляции, они на мгновение снова перестали быть соперницами. Не было флагов, не было судей, не было ожиданий миллионов людей. Были только две измотанные девочки, которые нашли тепло друг в друге посреди ледяного олимпийского праздника. Когда они отстранились, Аделия прижалась своим лбом к лбу Эмбер, пытаясь выровнять дыхание. — Если мы попадем на пьедестал вместе... — начала она. — ...то будем знать, что наше золото спрятано здесь, — закончила Эмбер, целуя её в кончик носа. — А теперь иди. Твой тренер скоро начнет тебя искать. Аделия кивнула, быстро вытирая глаза. Она знала, что через десять минут снова наденет свою маску и выйдет к камерам. Но теперь под этой маской, в самом сердце, у неё была тайна, которая грела её сильнее любых олимпийских огней. Экран на огромной арене в Милане безжалостно светился цифрами. Пятая строчка — Эмбер. Шестая — Аделия. Пьедестал был занят другими именами, другими флагами. Гимн играл для тех, кто справился с нервами чуть лучше, чьи коньки не дрогнули в решающий момент. Для мира это были просто сухие результаты. Для них двоих — крах четырехлетнего цикла, конец мечты, к которой их вели с самого детства. Эмбер нашла её за тяжелыми кулисами, в технической зоне, где штабелями стояли ящики с оборудованием и пахло пылью и озоном. Аделия сидела на полу прямо в своем красном платье, обхватив колени руками. Её волосы растрепались, макияж «ледяной принцессы» потек от слез, которые она больше не пыталась скрывать. Она выглядела такой маленькой и хрупкой, что у Эмбер сжалось сердце. — Эй, — тихо позвала американка, опускаясь рядом на бетонный пол. — Пятое и шестое. Мы с тобой настоящие неудачницы, Адель. Аделия подняла голову. В её глазах была такая бездна отчаяния, что Эмбер на мгновение задохнулась. — Шестое... — прошептала Аделия побелевшими губами. — Они мне этого не простят. Дома... тренер... все скажут, что я сломалась. Что я — пустое место. — К черту их всех, — Эмбер резко притянула её к себе, заставляя уткнуться лицом в свое плечо. — Слышишь? К черту федерацию, к черту баллы и эти чертовы железки на шее. Ты каталась как богиня. Просто сегодня лед был против нас обеих. Аделия зарыдала — громко, навзрыд, выпуская всё то напряжение, которое копилось в ней годами. Эмбер просто качала её на руках, как ребенка, игнорируя то, что их могут найти, что камеры могут поймать этот момент. Ей было плевать. Когда рыдания сменились тихими всхлипами, Аделия отстранилась и посмотрела на Эмбер. — У тебя тоже ничего нет, — прошептала она. — Ни медали, ни будущего в спорте. Тебе не больно? Эмбер грустно усмехнулась и коснулась щеки Аделии, стирая соленую дорожку слез. — Больно. Чертовски больно. Но знаешь... когда я стояла в зоне Kiss & Cry и увидела твою фамилию под моей... я поняла одну вещь. — Какую? — Что я бы променяла это золото на то, чтобы ты сейчас была здесь. Со мной. Аделия замерла, вглядываясь в лицо Эмбер. В этом полумраке, среди ящиков и кабелей, американка казалась ей самым прекрасным существом на свете. Без пафоса, без блесток — просто живой человек, который не бросил её в самый черный час. Аделия первая подалась вперед. Этот поцелуй на вкус был соленым от слез и горьким от разочарования, но в нем была такая неистовая сила, которой не было ни в одном их олимпийском прокате. Это был поцелуй двух выживших в катастрофе. Они целовались отчаянно, цепляясь друг за друга, словно пытаясь доказать самим себе, что они всё еще существуют, что они — больше, чем просто цифры в протоколе. Эмбер прижала Аделию к холодному ящику, согревая её своим телом, а Аделия впервые не боялась быть слабой. — Теперь мы свободны, — прошептала Эмбер прямо в её губы, когда они прервались, чтобы глотнуть воздуха. — Игры закончились, Адель. Лед растаял. Аделия слабо улыбнулась — впервые за долгое время по-настоящему, одними глазами. — И что теперь? Эмбер взяла её за руку, переплетая их пальцы. — Теперь мы идем в отель,ко мне в номер. У меня в сумке всё еще та пачка «Newport». И на этот раз мы выкурим её вместе, глядя на ночной Милан, где нам никто ничего не должен. Аделия поднялась, опираясь на руку Эмбер. Она всё еще была в коньках, но теперь она не боялась упасть. Потому что рядом был кто-то, кто поймает её даже после самого неудачного прыжка в жизни. Олимпийская деревня в ту ночь казалась вымершей. Пока в главных холлах гремели неофициальные вечеринки медалистов, в номере Эмбер царила оглушительная тишина, нарушаемая только шорохом ткани. Аделия стояла посреди комнаты, не в силах расстегнуть молнию на спине своего соревновательного платья. Пальцы онемели и не слушались. Эмбер молча подошла сзади. Её холодные руки коснулись горячей кожи Аделии, и замок с тихим змеиным шипением пополз вниз. Платье опало к ногам сверкающей чешуей, оставив Аделию в одном белье — тонкую, бледную и совершенно беззащитную. — Надень это, — Эмбер протянула ей свою огромную худи с логотипом американской сборной. Аделия нырнула в мягкий хлопок, который пах Эмбер и кондиционером для белья. Ей казалось, что она надевает на себя броню, защищающую от всего мира. Они вышли на узкий балкон. Милан лежал перед ними в россыпи огней, равнодушный к их личным драмам. Эмбер достала из кармана помятую пачку «Newport» и щелкнула зажигалкой. Огонек на мгновение осветил её резкие скулы. Она затянулась и протянула сигарету Аделии. Аделия взяла её неумело. Первый же вдох заставил её закашляться, но терпкий дым принес странное облегчение. Горло обожгло, и это перебило тупую боль в груди. — Знаешь, — тихо сказала Аделия, — я всю жизнь жила по расписанию. Подъем в шесть, взвешивание, лед... Я даже не знала, что можно просто... сидеть и смотреть на город. И не хотеть умереть. Эмбер усмехнулась, прислонившись спиной к перилам. Она взяла ладонь Аделии. Контраст был пугающим: ледяные пальцы американки и лихорадочный жар русской фигуристки. — В этом и секрет, Адель. Нас учили, что если мы не первые, то нас нет. Но посмотри на свои руки. Они живые. В номере было темно, лишь свет уличных фонарей просачивался сквозь шторы. Эмбер не отпускала её руку. Когда дверь на балкон закрылась, отсекая шум города, тишина стала осязаемой. — Тебя всё еще трясет, — заметила Эмбер, делая шаг ближе. Она не спрашивала разрешения. Её руки скользнули под края огромной худи, ложась на талию Аделии. Это было как столкновение двух стихий. Аделия вздрогнула, но не отстранилась. Напротив, она подалась вперед, ища спасения от внутреннего холода, который преследовал её годами на катке. Их поцелуй был отчаянным, со вкусом ментоловых сигарет, ночного миланского воздуха и невыплаканных слез. Когда дверь балкона закрылась, отсекая гул города, тишина в номере стала тяжелой и густой. Эмбер не отпускала её. Её руки, мозолистые от бесконечных тренировок, скользнули под края огромной американской худи, ложась на талию Аделии. Контраст был почти болезненным: холодная кожа Эмбер и лихорадочный, почти пугающий жар русской фигуристки, которую годами учили подавлять любые чувства, кроме жажды победы. — Ты всё еще дрожишь, — прошептала Эмбер прямо в губы Аделии. — Это не холод, Адель. Это жизнь пробивается сквозь твой лед. Они двигались к кровати почти вслепую, не разрывая контакта, словно боялись, что если один отпустит другого, то вся эта хрупкая реальность рассыплется, как битый лед. Номер был залит призрачным светом уличных фонарей Милана, который рисовал на стенах длинные, ломаные тени. Аделия чувствовала, как под пальцами Эмбер буквально плавится её многолетняя выдержка. Вся эта «железная дисциплина», диеты, бесконечные прогоны программ — всё это сейчас казалось бесконечно далеким и незначительным. Была только тяжесть чужого тела, сбивчивое дыхание и тихий шелест ткани. Эмбер действовала с той же решительностью, с какой заходила на тройные прыжки, но в её движениях не было агрессии — только жадное, почти отчаянное желание согреть. Когда огромная худи наконец оказалась на полу, Аделия почувствовала себя беззащитной, словно вышла на лед без коньков. Но руки Эмбер, коснувшиеся её лопаток, стали той самой опорой, которой ей не хватало все эти годы. Ледяные ладони Аделии против обжигающей кожи Эмбер. Рваное дыхание, заглушающее далекий гул итальянских мопедов за окном. Страх перед неизвестностью, сменяющийся абсолютным доверием. Шелк простыней и жесткие мозоли на руках, привыкших к тяжелому труду. Их близость не была похожа на красивую картинку из кино. Это было столкновение двух израненных стихий. Аделия впивалась ногтями в плечи Эмбер, стараясь удержаться на плаву в этом океане новых чувств, а Эмбер шептала что-то на английском — слова терялись, но интонация была понятна без перевода. Это было обещание: «Здесь ты в безопасности. Здесь тебе не нужно быть первой». --- Когда всё стихло, и они лежали, переплетясь ногами под тяжелым одеялом, тишина больше не давила. Она убаюкивала. Аделия уткнулась носом в изгиб шеи Эмбер, вдыхая запах её кожи — смесь дорогого парфюма и едва уловимого табачного дыма. — Знаешь, — прошептала Эмбер, перебирая пальцами темные волосы Аделии, — я всегда ненавидела твою «холодную» программу. Ты выглядела в ней так, будто у тебя нет сердца. Аделия горько усмехнулась, закрывая глаза. — Нас учат, что сердце — это лишний вес. Оно мешает прыгать. — Значит, сегодня мы официально нарушили законы физики, — Эмбер крепче прижала её к себе. — Потому что я чувствую, как оно бьется. И оно очень тяжелое, Адель. Но я помогу тебе его нести. За окном начинался рассвет, окрашивая крыши Милана в нежно-розовый цвет, но для них двоих время остановилось в этой маленькой комнате, где лед наконец-то превратился в живое, пульсирующее тепло. Воздух в номере стал густым и едким, словно от паров аммиака. Аделия стояла у чемодана, методично укладывая вещи. Ее движения были пугающе точными, автоматическими. Она не смотрела на Эмбер, которая замерла в дверях ванной, кутаясь в отельный халат. Вчерашнее тепло испарилось, оставив после себя лишь горький привкус разочарования. Эмбер сделала шаг вперед, пытаясь поймать взгляд Аделии, но наткнулась лишь на глухую стену отчуждения. Конфликт вспыхнул мгновенно, когда Эмбер коснулась руки Аделии, пытаясь остановить этот механический процесс сборов. Аделия резко отшатнулась, словно от ожога. – Ты просто сотрешь это? Выйдешь из этой комнаты и забудешь всё, что было ночью?,– отчаянная попытка сохранить связь и признать значимость чувств. – А что я должна сделать? Вписать тебя в свой график тренировок между ОФП и хореографией?, – защитная реакция через сарказм и жестокость. – Ты трусиха, Адель. Ты боишься чувствовать что-то, что нельзя оценить по системе ISU,– обвинение в эмоциональной незрелости и зависимости от системы. – Я профессионал. А ты — просто досадная ошибка, минутная слабость, которую я себе позволила, — финальный удар, призванный окончательно разорвать контакт. — Ошибка? — голос Эмбер сорвался на шепот, который был громче любого крика. — Значит, всё это было лишь способом снять стресс после финала? Ты использовала меня, чтобы не сойти с ума от собственного одиночества? Аделия наконец подняла глаза. В них не было льда — там была выжженная пустыня. Она знала, что если сейчас даст слабину, если хоть на йсекунду обнимет Эмбер, она никогда не сможет вернуться в ту систему, которая сделала ее чемпионкой. — Мы из разных миров, Эмбер. У тебя есть жизнь вне катка. У меня — только лед. И он не прощает таких, как ты. Он не прощает тех, кто делает нас слабыми. Она резко застегнула молнию чемодана. Звук прорезал тишину, как скрежет конька по неровному льду. В коридоре послышались голоса — тренерский штаб собирал команду. Аделия подхватила сумку и направилась к двери. Она прошла мимо Эмбер, даже не замедляя шага, хотя внутри всё кричало о том, чтобы остановиться. У самого порога она замерла на мгновение, но не обернулась. — Не ищи меня, Эмбер. На чемпионате мира мы снова будем стоять по разные стороны борта. И я сделаю всё, чтобы ты осталась второй,как всегда. Дверь захлопнулась с тяжелым, глухим звуком. Эмбер осталась стоять в пустом номере, где еще сохранился запах духов Аделии — холодный, цветочный и бесконечно далекий. Внизу взревел мотор автобуса, увозя единственного человека, которому она решилась довериться, обратно в мир, где чувства считаются дефектом программы. Аделия сидела в самом конце автобуса, прижавшись лбом к холодному стеклу окна. Капюшон куртки был накинут на голову, создавая иллюзию отдельного, защищенного пространства, но внутри этого кокона не было безопасности. Шум мотора и негромкие разговоры других спортсменов доносились до нее словно из-под толщи воды. Она чувствовала себя так, будто из ее тела вынули все внутренности, оставив лишь жесткую оболочку в виде формы национальной сборной. Ладони все еще помнили тепло кожи Эмбер, и это ощущение жгло сильнее, чем ожог от падения на лед на высокой скорости. Она заставляла себя смотреть на мелькающие улицы Милана, повторяя про себя, что так было нужно, что это единственный способ выжить в их мире. Но голос внутри предательски шептал, что никакое золото мира не стоит того холода, который теперь поселился в ее груди. Каждое жестокое слово, которое она бросила в лицо Эмбер, теперь возвращалось к ней, превращаясь в острые иглы. Она знала, что поступила правильно ради карьеры, но чувствовала себя при этом абсолютно проигравшей. Автобус тронулся, и каждое движение колес по брусчатке отдавалось в голове Аделии тяжелым молотом. Она закрыла глаза, но перед внутренним взором стояло лицо Эмбер — не то нежное, подсвеченное луной, а то, другое, полное немого ужаса и непонимания. Аделия чувствовала, как внутри нее что-то обрывается, словно перетянутая струна, которая долго звенела на пределе возможностей и наконец лопнула, хлестнув по живому. Ее мысли метались, как загнанные звери. Она ненавидела себя за каждое слово, за ту ледяную маску, которую нацепила, чтобы не разрыдаться прямо там, у чемодана. Ошибка? Минутная слабость? Она знала, что это была ложь. Самая страшная ложь в ее жизни. Но признать правду — значит признать, что ее прежний мир, состоящий из золотых медалей и железного графика, больше не имеет смысла без этого тепла. Она чувствовала себя предателем, который спас свою жизнь ценой убийства самого чистого чувства. Каждое ее достижение теперь казалось ей дешевой подделкой, а лед, которому она поклонялась годами, вдруг стал просто замерзшей водой, лишенной души. В ее голове пульсировала только одна мысль: « я убила нас, чтобы выжить самой, но теперь я не уверена, что хочу такого выживания.» В гостиничном номере время словно остановилось. Эмбер так и осталась стоять посреди комнаты, глядя на закрытую дверь. В воздухе все еще витал едва уловимый аромат духов Аделии — тот самый морозный, колючий запах, который она когда-то считала самым прекрасным на свете. Сейчас он казался ей запахом предательства. Ее охватила странная, пугающая дрожь, которую невозможно было унять. Она посмотрела на кровать, где складки на простынях напоминали о недавней близости, и почувствовала тошноту от резкого контраста между той ночью и этим утром. Слова Аделии про досадную ошибку и вечное второе место выжгли в ней все живое, оставив на месте сердца обугленную дыру. Эмбер не плакала — слезы замерзли где-то глубоко внутри. Она чувствовала себя сломанной куклой, которую выбросили за ненадобностью, как только закончилось представление. Самым страшным было понимание того, что Аделия была права: лед действительно не прощает слабости. И теперь Эмбер предстояло научиться жить с этой вечной мерзлотой внутри, зная, что человек, которому она отдала всю себя, предпочел пьедестал живому сердцу. Эмбер медленно опустилась на пол прямо там, где стояла. Ее пальцы судорожно сжимали края халата, а дыхание стало прерывистым и рваным. Ей казалось, что стены номера сужаются, выдавливая из нее остатки воздуха. Тишина была настолько оглушительной, что она физически ощущала ее вес на своих плечах. Она чувствовала себя использованной, словно она была лишь инструментом, который помог великой чемпионке пережить тяжелую ночь, а утром был выброшен за ненадобностью. В ее мыслях всплывали обрывки их разговоров, прикосновений, взглядов. Она пыталась найти в них хоть какой-то знак того, что Аделия лжет сейчас, в эту секунду, но видела только ту холодную решимость, с которой ее возлюбленная всегда шла на четверные прыжки. Эта решимость теперь была направлена против нее. Эмбер чувствовала не просто обиду, а полное разрушение собственной личности. Все, во что она верила, все ее робкие надежды на то, что за пределами арены существует жизнь, были раздавлены профессионализмом Аделии. Она спрашивала себя: неужели можно так легко вычеркнуть человека? Неужели сердце действительно может быть сделано из стали? Ее охватывала ярость, смешанная с невыносимой тоской. Она хотела вскочить, догнать этот автобус, кричать, требовать ответа, но понимала, что ответом будет все тот же пустой, ледяной взгляд. Она осталась одна в мире, который стал серым и лишенным всякого смысла, и единственное, что она чувствовала отчетливо — это острую, пульсирующую потребность никогда больше не выходить на лед, который так жестоко отобрал у нее все.