Утро

У неё давно сердце сгнило, превратилось в кусок липкого мяса — крайне мерзкий и нелицеприятный. Сначала запах едва сладкий. Сыроватый. Почти невинный — как у лимона, забывшегося на полке холодильника. А потом разит смертью. Человеческая биология. Ткани распадаются. Бактерии делают своё дело с завидной дисциплиной. Живое превращается в питательную среду. Сладко, чтоб напомнить, что перед тобой уже нечто — а не некто — но ещё жить можно, вроде, если отойти и закрыть глаза да нос. Потом давит на язык, крутит желудок, обжигает где-то в горле. Не подсказка, а крик — не подходи, убьёт, сожрёт, помрёшь и будешь разлагаться рядом. На этот запах даже падальщики идут несмело, хотя яда в их организме столько, что можно вёдрами откачивать: в себя заливай, чтоб мертвечину жрать в случае чего. У неё сердце сгнило — а не пахнет. На этом месте розы цветут неясного цвета — то ли бледно-розовые, то ли тёмные, налитые густой кровью. От них тянет сладостью — едва уловимой, дорогой, как у хорошего парфюма. Гипоталамус вроде тревогу бить должен. Гниёт… а не пахнет. Гниёт, а он за этим запахом и ниц, и голову склоняет, и тянется, готовый в бездну прыгнуть. Гниёт, но у него от этого запаха голову кружит, веки свинцом наливаются, сердце почему-то тяжелеет — внутри тоже начинается какой-то медленный биологический процесс. Не разложение. Хуже. Привыкание. Пахнет розами. Вот околесица. Гниёт — а пахнет розами. Он сначала думает, что это ошибка: биология иногда ошибается, синапсы путаются, нейроны выдают ложный сигнал. Как мираж. Как когда человеку с отрезанной рукой кажется, что пальцы всё ещё шевелятся — фантом. Может, и это фантом. Фантом сердца. Потому что его собственное — кажется — уже не совсем живое. У него тоже давным-давно на душе ноль по Цельсию. Крайне аксиомный, что окружающим не натыкаться на гладкий и ровный лёд. Слишком относительный, чтоб порой не биться, покрываясь перебежкой трещин. Они лежат рядом, два биологических недоразумения. Одно — сгнившее. Другое — холодное, тоже мёртвое в какой-то степени, просто по-другому. Он снова вдыхает. Розы. Чуть сладко. Чуть терпко. Почти нежно. И где-то глубоко внутри, в том месте, где должна бы включиться тревога, рождается совсем другая мысль: Может быть, страшнее — когда сердце вообще ничем не пахнет. Ни смертью. Ни розами. Просто — ни-че-го. Бриз сырого подвала, сияж строительных вышек. А у неё, по крайней мере, растут цветы. И он — как последний идиот — всё равно тянется ближе, проверить, действительно ли там гниль. Ночь пахнет моргом. Он проснётся утром, когда запах роз совсем выветрится. Она унесёт его вместе с собой, забирая частичку холода, частичку его вечно ледяного сердца, которое давно по-настоящему не бьётся. На нём уже век лежит корка льда — толстая, белёсая, обжигающе холодная. Словно сухая. Азот. В таком холоде крошатся даже самые стойкие цветы. Даже розы. Её, конечно же, уже не будет. Она никогда не остаётся до утра. Спина ноёт, по трупно-бледной коже расцветают алые маленькие-маленькие бутоны. Её руками, губами, языком — она воссоздаёт на его коже свой маленький сад. Кожа — земля. Кровь — удобрение. Касания — заботливый старый садовник. Она высадит на его коже цветы, лозы, шипы — бескорыстно разгонит сердце, услышит его неровный, но громкий стук. Его Роза — гнилая, совершенно отвратительная — ляжет на его грудь и будет слушать. И слабый пульс, и его самого — что-то о правилах, что-то о конце, что-то о протоколе. О его личном протоколе — где-то выцарапанном на корке льда ногтем ещё в утробе матери. А ей всё смешно. Всегда смешно. И чёлка ниспадает со лба, он её ласково убирает, чтоб в глаза не попало. Он захочет коснуться тоже, охладить гнилое, забальзамировать, дать прожить ещё хотя бы чуточку… Чтобы хватило до утра и запах — который должен вызывать рвотный рефлекс — засел в его лёгких влажным поцелуем. Но утром постель холодит. И из напоминания — о Розе, о такой некрасивой, такой неправильной, такой мерзкой — лишь подживший за ночь сад. Он разгонит его льдом, чтобы никто, никто и никогда не узнал. Даже он сам, кажется, не вспомнил. Где-то глубоко внутри снова установится привычная температура. Ноль по Цельсию. Аксиома. Лёд снова станет ровным. Всегда одинаково. Рассвет пробивается сквозь жалюзи тонкими, холодными лезвиями света. Однажды Роза придет снова — тихо, как болезнь, как запах, как фантомное чувство в давно отрезанной руке. Ляжет рядом. И снова посадит в его груди свой маленький сад. А утром уйдёт. Она никогда не останется. И он никогда её не поймает.