One rule

⸻ Сонхун не спал. Он смотрел на свои руки. Ногти были в крови. Не свежей — тёмной, засохшей, с трещинами. Запекшаяся грязь между пальцами, под кожей — следы. Словно он кого-то раздирал. Но — не помнил кого. Он сел на пол, опёрся спиной о холодную стену. Тень от лампы дрожала, будто колыхалась вместе с пульсом. Где он был прошлой ночью? Сколько времени прошло? Почему сердце стучит, когда он думает о… О ком? Он сжал кулаки. Ногти впились в ладони. — Я… я не трогал Чонина. Я… — Или… трогал? Он вытер руки о футболку. Но запах остался. Запах железа. Смерти. Внутренностей. Сонхун вытошнил в умывальник. ⸻ Шим нашёл его в коридоре. Сонхун сидел, уставившись в стену. Как камень. Как труп, что ещё не понял, что умер. — Эй… — Джейк присел рядом. — Посмотри на меня. — Отойди, — глухо отозвался Сонхун. — Ты воняешь жалостью. Джеюн промолчал. Рука его медленно потянулась к его плечу, но Сонхун резко отдёрнулся. — Я сказал — не трогай. Твоя доброта как плесень. Липкая. Ядовитая. — Сонхун… — Ты ненавидишь себя за то, что чувствуешь. Я — за то, что не могу. Пак засмеялся — коротко, беззвучно. Как будто сорвался замок на клетке. — Ты думаешь, у меня остались чувства? Может, я каждый раз убиваю кого-то во сне. А потом просыпаюсь и думаю, что это был только кошмар. А может — наоборот. Он провёл пальцем по щеке Джейка, оставляя кровавую линию. — Всё, что ты чувствуешь ко мне, мёртвое. И мы оба это знаем. ⸻ Сону сидел в клубе, и всё казалось расплывчатым. Музыка, лица, руки, глянцевый бар — всё превращалось в стекло. Он держал письмо. Читал его снова. И снова. «Я помню, кто ты. И скоро вспомнит он…» А он сам — уже не был уверен, кто прав. Он играл. Он врал. Он толкал их в бездну, чтобы Сонхун вспомнил. Но теперь — начал сомневаться. Что если в этой бездне он проснётся не тем, кем был? Что если он проснётся чудовищем? Что если он уже проснулся — а Сону не заметил? Он уронил письмо на пол. И впервые за долгое время — почувствовал страх. ⸻ В комнате Чонина — кто-то был. Он лежал, не двигаясь, только слушал. И чувствовал. Лёгкий запах крови. Движение. Шёпот. Тепло, которое не было теплом. Ники. Он стоял у стены. Наклонялся. Смотрел. И в руке — тонкий острый предмет. Нож? Нет. Игла. Он почти касался кожи Чонина. — Если его тело не выдержит, это ведь не преступление… — пробормотал он. Но голос из коридора разрезал тишину. — Не трогай его. Чонвон. Он стоял, весь дрожал. В глазах — цвет, которого Рики не знал. — Ты… ты тёмный. Я вижу это. Ты — совсем тёмный. Ники усмехнулся. — А ты — испуганный. Это тоже видно? — Уйди, — голос Чонвона был срывающимся, но твёрдым. — Он ещё может выжить. Он… — …Он мешает, — перебил Ники. — Джейк теряет голову, Сонхун — память. Ты — контроль. Чонин — трещина. Через него мы все начнём лопаться. — Зато ты уже лопнул, — выдохнул Чонвон. — Сдохни. Они стояли друг напротив друга. И впервые — без насмешек. Без масок. Дети. Звери. Мутанты. Больные. Остатки монстров. Зеркало дрожало. Сонхун стоял перед ним босиком, пол холодил пятки, а отражение — не отражалось. Он смотрел на своё лицо, но оно двигалось иначе. Словно им кто-то другой управлял. — Это не я, — прошептал он. А в зеркале — он. В руках — Сону. У него на коленях. Улыбка. Пустая. Широкая. Безумная. И Лисёнок — тоже улыбается. Губы порваны. Глаза выколоты. Он всё ещё красивый. Даже мёртвый. Особенно — мёртвый. — Ты хотел знать, кто ты есть, — сказал он. Себе. — Ты — тот, кто умеет любить только мёртвое. Внезапно зеркальный он резко вонзил пальцы в шею Сону, с хрустом. Кровь забрызгала стекло. Сонхун закричал. — НЕТ! Он ударил по зеркалу кулаком. Треск. Осколки. Лицо исчезло. Только он. Только слёзы, которых не было. Только его собственный крик. — Я не это… — Не это… Но руки были в крови. Он не помнил, когда снова. ⸻ А где-то в комнате, где уже почти не билось сердце, — Чонин спал. Сон пришёл без цвета. Без начала. Без времени. Только пульс. Он видел: Руки. Большие. Тёплые. Он — ребёнок. Слишком лёгкий, чтобы сопротивляться. И кто-то держит его — нежно. Так, будто он самое дорогое, что осталось. Джеюн. Он поёт что-то. Без слов. Просто звук. И Чонин тянет к нему руки. — Не оставляй… Но мир резко меняется. Огонь. Пол охвачен пламенем. Стены пылают. Шим смотрит на него… всё ещё нежно. Но в руках — уже не он. Труп. Детский. Обгоревший. Без глаз. Он кидает его в огонь. И улыбается. Финик кричит. Не просыпается. Горит вместе с этим телом, хотя чувствует холод. Кожу сдирает ледяной страх. Он хочет бежать. Он хочет… Но тут слышит голос. Голос Джейка. Но старше. Сломаннее. «Я тебя спас. Не делай меня монстром. Даже если я им стал.» Он резко открывает глаза. Комната пуста. Но он весь мокрый. Грудь болит. Сердце словно перестало быть его. А на потолке — чёрная капля. Она движется. Как будто кто-то смотрит сверху. И считает. Сколько времени осталось. Дом дрожал. Не от ветра — от того, что в нём жили. Слишком много мертвецов, чтобы остаться тёплым. Чонвон видел это раньше других — не глазами, а цветами. Цвета гнили в углах. Цвета боли в глазах. Цвет страха — у каждого второго. Ники стал тёмно-серым. Он знал: тот навредил бы Чонину. Укусил бы. Или просто дал исчезнуть. Он сорвался, как хищник: нож — в руке. горло — под ним. Нишимура не сопротивлялся. Только посмотрел: — Так ты всё же один из них. Сонхун вошёл. Его волосы мокрые от дождя, ногти — всё ещё с налётом крови. Он молчал. Потом подошёл. — Отпусти. — Он хотел убить Чонина, — голос Чонвона был ровный. — Он хотел сделать вид, что «так надо». — Мы все хотим. Иногда. Но ты не должен. Ты не он. Мгновение — и нож упал. Рики рухнул на пол. Тихо закашлялся. Улыбнулся кровью: — А ты стал жалким, Чонвон. Человечным. — А ты — хищником с детским лицом. ⸻ На кухне Ники включил музыку громче обычного. Но иронии больше не было. Он просто двигался, как автомат. Вытирал кровь со столов. Смешивал остатки. Плескал что-то в кружку. Шутил про «мертвецов, которые умирают скучно». Но не смеялся. Он знал: Джей молчит, Чонвон режет, Сонхун дрожит, Хисын в бешенстве. И Чонин… уже не здесь. ⸻ В коридоре — Джейк. На губах — кровь. На лице — синяк. Он сидел у стены, тяжело дышал. Рядом — Хисын. Стоял, Будто не бил. Будто не целовал с такой болью, что кости дрожали. — Ты слабый, — бросил Хисын. — Ты чувствуешь. — А ты боишься. Ты хочешь быть мной. Но не можешь. Хисын скривился. Джеюн поднялся, шатаясь, и пошёл обратно — в комнату к Чонину. ⸻ А в лесу — они. Сонхун и Сону. Дождь лил, будто кто-то разрывал небо на части. Сону дрожал. Его волосы прилипли к лицу, пальцы сжаты, голос — тише дыхания: — Я не знаю, правильно ли я всё это делаю. Я притворяюсь. Я играю. Я провоцирую. Но внутри… Я просто боюсь. Сонхун смотрел. Он видел, как мягким может быть тот, кого боялся. Он чувствовал тепло, которое не просил. И вдруг — вспышка. Эта сцена. Этот дождь. Эти слова. Он уже видел. Он уже слышал. Это было. Он проживал это. Уже. Не раз. Он опустил голову. — Почему ты это говоришь? — тихо. Почти злобно. — Почему именно так? Сону замер. — Потому что… я чувствую, что ты это уже слышал. От меня. Но — не от меня. Сонхун сжал кулаки. Под ногтями снова — кровь. Но теперь — его собственная. — Я схожу с ума. — он выдохнул. — И, кажется, ты со мной. Ким прикоснулся к его щеке. Медленно. Нежно. Без страха. — Тогда пойдем со мной. В этот раз — вместе. Дождь скрыл всё — слёзы, дрожь, признание. Но не остановил. ⸻ И где-то за этим всем — в доме, в лесу, в крови, в боли — что-то шевелилось. Живое. Не по форме. Не по виду. Только — по звуку. Потому что всё чаще кто-то слышал, как их зовёт нечто без имени.