Качели

      Качели скрипели. На площадке хватало качелей, самых разных, но Мун Субин каждый раз выбирала именно эти, чуть покосившиеся, выцветшие и невероятно скрипучие. Юнги знал, что он тому причина.       Он стоял за кустами, в густой тени деревьев, невидимый для Субин. Не отводил взгляда от острых лопаток, то и дело проступавших под тканью блузы, от змеящейся между ними косы. Ни выше, ни ниже не смотрел — одно выдаст интерес, а второе неприлично. Скрип ввинчивался в уши ржавым буравчиком, отчего хотелось зажмуриться. Но тогда он перестанет видеть спину Субин, вся Субин исчезнет для него из этого мира. Невозможно.       Душный полдень собирался капельками пота на пояснице, лип к коже влажной футболкой. Юнги возвращался из магазинчика, в котором помогал отцу и братьям. Каждый день его путь пролегал мимо этой детской площадки без детей, мимо качелей и мимо Мун Субин. Каждый день он останавливался позади неё, в тени, притворяясь, что только прячущая от палящего солнца тень его интересует. И каждый раз понимал, насколько хлипок этот обман.       До момента, когда Субин чиркнет о песок пятками, а потом сдвинет сомкнутые колени в сторону, останавливаясь, ещё пять ударов сердца.       Тум.       Ту-дум.       Тум.       Ту-дум.       Тум…       Субин встала, держась за цепи качелей. Освободившееся сиденье ткнулось ей в икры. Острые лопатки соединились, зажав змею-косу. Детские качели Субин малы, она давно девушка, а не ребёнок. И эти лопатки… Острющие, будто её не кормят совсем.       Юнги знал, чего Субин ждала каждый раз.       Субин знала, что Юнги не подойдёт. И всё равно ждала. А он — каждый день останавливался по пути домой, чтобы нырнуть в это ожидание, важное для них обоих.       В эту игру не выиграть, оба видят фишки противника и его ходы.       Ту-дум.       Ту-дум.       Ту-дум.       Она дёрнула головой, отпустила цепи качелей. Наверняка презрительно щурилась, сжав губы. Наверняка скользила пристальным взглядом по кромке виднеющегося неба, притаившегося за детской площадкой и узкой полосой парка. Змея-коса застыла между лопаток, иссиня-чёрная, шёлковая. Ладони Юнги ощутили ласковую мягкость распутанных локонов, послушных и гладких после расчёски, — так, как гладила их Субин перед сном. Так, как мог бы намотать на ладонь Юнги, не будь он таким упрямым.       Он фыркнул. Вызвал в памяти улыбку Чон Ани, первой красавицы школы. Навеянные воспоминания о распущенной косе истаяли, перебитые тем, о чём хотел думать Юнги. Хвост змеи-косы качнулся досадливо. Да! Потому что нет!       Субин обернулась. Обожгла взглядом, блеснувшим притаившимися слезинками. Облила презрением. И шлёпнулась обратно на узкое сиденье качелей.       Ту-дум. Ту-дум. Ту-дум. Ту-дум.       Сердце зачастило, отдаваясь колкой болью в груди. Юнги и хотел обидеть. Хотел! А тянуло на колени в песок к Субин. Обхватить и вжаться лицом между острых лопаток. Так тянуло, что в животе крутило.       Он скрипнул зубами.       Субин качнулась.       Медленно распрямила ноги, упираясь пятками. Пальцы крепко и уверенно удерживали цепи, словно умели управлять подвижными звеньями. Качели заскрипели тягуче, протяжно.       — Ты дурак, Юнги, — шепнула Субин. Ему не надо слышать, он чувствовал эти слова и прячущиеся за ними слёзы, которым нельзя пролиться.       — Не дурак, — отозвался он. — Хотя очень похож.       Ей тоже нет нужды слышать, ведь он в каждый слог вложил то, что чувствовал, весь странный клубок мучавших его противоречий.       «Почему это Субин?» — не давало ему покоя, бесило. Разве соулмейт это не тот, кто приятен тебе со всех сторон? Мун Субин не попадала ни в один из пунктов списка пристрастий Юнги. Ему правда нравилась Чон Ани, первая красавица школы. Ему нравилась куча других девчонок, более женственных, нежных, смешливых, живых. Почему никто из них не оказался предназначенной ему? Почему?!       Субин обернулась.       Она всё-таки плакала. Слёзы прочертили мокрые дорожки на щеках. Губы чуть дрожали, упрямо сжатые.       Он шагнул на песок площадки.       Ту-дум.       Она задрала голову, остановив качели и перекрутив цепи, чтобы смотреть на Юнги.       Он встал над ней. Злился на палящее солнце, прицельно жгущее его макушку и плечи.       — Прекращай. — Получилось хрипло. Её обида пережимала ему горло сильнее, чем если бы была его собственной.       — Притворись! Просто притворись!       — Зачем? Думаешь, никто не догадается, что это обман?       — Думаешь, кому-то будет дело? Все только вздохнут с облегчением.       Она была тысячу раз права. И это ещё одна причина, почему Юнги противился давно установившейся связи. Ощущать переживания и мысли другого человека — мучительно. Юнги помнил, как впервые в его ощущения вкрались чужие, странные и неподходящие. Получившаяся двойственность сбивала с толку, мешала, замедляла. Ещё и образы, которые врывались в его мысли, были… не его.       А потом он распознал, кому всё это принадлежало. Мун Субин. Ничем не цепляющей взгляд Мун Субин. Самой обыкновенной Мун Субин. Это был удар. Знобящее разочарование. Крушение мечты. Соулмейт из идеальной половинки превратился в изматывающее проклятье.       Разумеется, их установившуюся связь заметили.       То, как Юнги её отвергал, тоже.       Это было проблемой для учителей и для родителей, для не особо ещё понимающих, в силу отсутствия опыта, друзей, для школьного психолога, отвечающего за деликатное, нетравмирующее образование ранних пар. «Ранних» это про Юнги с Субин, связь соулмейтов сопряжена с непроизвольным обменом слишком личными переживаниями, что только осложняет взросление, большинство пар всё-таки складывается после совершеннолетия.       Так что Субин права, всем станет только проще, если он согласится притвориться парой. А с их установившейся связью убедить школьного психолога или любого другого проверяющего труда не составит.       — Можно научиться закрывать эмоции. Такие техники есть, — произнесла Субин сухо.       — Откуда?..       — Их разработали для тех, кто потерял пару, — продолжила Субин.       Ту-дум!       Его бросило на колени. Ноги подломились, будто качели ожили, вырвались из-под вцепившейся в удерживающие их цепи Субин и толкнули Юнги. В глазах потемнело. Потерять пару…       — Если бы ты прочитал выданные тебе пособия внимательно, ты бы сам сообразил, как это делается. Там полно намёков. Техника обратна той, которую используют для углубления эмпатии.       Юнги сжал её колени, отчаянно желая, чтобы она замолчала. Но стоило соприкоснуться кожей к коже, как звуки для Юнги исчезли. Для Субин тоже, но понимание этого шло дополняющим фоном, эхом собственных ощущений. А ведь их предупреждали, что пока стоит избегать физического контакта!       …Боль в подушечках пальцев, стиснувших толстые звенья цепи. Палящее солнце. Набившиеся в обувь песчинки. Промокший пояс шорт. Проступающие под кожей косточки. Тонкий запах кондиционера для белья от блузы, удивительно приятный. Запах нагретого металла и пластика. Мельтешение спутанных образов. Пульсация в венах, в висках. Слабость в теле. Жжение на губах…       Юнги уткнулся в колени лицом. В его волосы впуталась рука Субин — ничего общего с тем, как её распущенная коса ластилась бы к ладони.       Ту-дум.       Ту-дум.       Тум.       Сердцебиение замедлялось. Образы — не его, от Субин, — подсказывали, как разделить эмоции, как оставить свои себе и проигнорировать чужие, как сдержаться настолько, чтобы не выплёскивать чувства вовне. И правда ничего сложного. Он уже так делал, надо только поменять полярность. Не показывать разочарования, что рядом навсегда Субин. Не пытаться поймать её обиду.       — Я согласен. Давай притворимся, что у нас получилось.       Кажется, в голове просветлело. То ли Субин успела закрыться, то ли отсутствие необходимости сопротивляться установившейся связи так подействовало. То ли принятие факта, что им с Субин не расстаться.       С трудом оторвавшись от гладких тонких коленей, Юнги уселся на соседнее сиденье качелей.       — Ты права. Давай притворимся парой. Не будем мешать друг другу учиться. Когда-нибудь…       Он не договорил. Потом, всё потом. Он не будет больше убегать, но и торопить события не станет. Можно же мечтать о коленях Субин, не думая о ней самой. Вспоминать подброшенные ею воспоминания о косе. Жить дальше без ощущения несправедливого несчастья.       Решившись, он предложил:       — Не прячься от меня совсем уж.       И, не дожидаясь ответа, взмыл в небо на скрипучих старых качелях.