Искусство соблазнения очень грустного кота

15 лет назад. Шанхай.

Солнце принадлежало Марку. Оно пробивалось сквозь высокие окна нашей квартиры и послушно ложилось на его плечи, золотило каштановые, с седыми отблесками, волосы, заставляло пылинки танцевать в воздухе вокруг него, словно он был центром вселенной. Моей вселенной он точно был. Я сидел на краю кровати, уже готовый, и наблюдал, как он заканчивает собираться у большого зеркала в раме из тёмного дерева. На нём была идеально отглаженная рубашка цвета слоновой кости, и он с придирчивой тщательностью поправлял воротник. Я вдыхал его запах — дорогой, сложный парфюм с нотами сандала и кожи, который уже давно стал для меня запахом безопасности. Запахом дома. На мне было длинное, струящееся платье из тёмно-зелёного шёлка. Марк сам выбрал его для меня на прошлой неделе. Оно было прекрасно. Оно скрывало мои слишком острые колени и отсутствие бёдер. На голове тяжело и непривычно, но так правильно лежал каскад такого же тёмного шёлка — парик, который Марк так любил перебирать пальцами по вечерам. Моё лицо было произведением искусства, которое мы создавали вместе почти час: тон, скрывающий бледность, лёгкая подводка, делающая глаза больше, блеск на губах. Я был его холстом. И я был счастлив им быть. — Подойди ко мне, — сказал он, не оборачиваясь, но его голос, отражённый от зеркала, был мягким. Я бесшумно поднялся и подошёл, встав за его спиной. В зеркале мы были идеальной парой. Он — мужественный, уверенный, чуть ниже меня, но это лишь добавляло ему властности. И я — его тень. Темноволосая, стройная фигура рядом с ним. Он обернулся и окинул меня взглядом с головы до ног. Я затаил дыхание. Его одобрение было для меня воздухом. Уголки его губ медленно поползли вверх в улыбке, и я смог выдохнуть. — Хорошо, — сказал он, и его рука легла мне на талию, притягивая к себе. — Очень хорошо. Этот цвет тебе идёт. Делает твою кожу почти фарфоровой. Он прижался ко мне, и я уткнулся лицом в изгиб его шеи, вдыхая его запах. Его ладонь скользнула вверх по моей спине, под шёлк платья, и накрыла лопатку. Его пальцы были длинными и сильными. — Такие острые, — пробормотал он мне в волосы, и я слегка сжался от знакомого укола стыда. — Как крылья у птенца. Но ничего. Он отстранился и взял моё лицо в свои ладони. — Ты нервничаешь? Я кивнул. Выставки всегда заставляли меня нервничать. Там было много людей. Много взглядов. — Не бойся, — сказал он, и его большой палец нежно погладил мою щёку. — Ты будешь со мной. Никто не посмеет ничего сказать. Ты выглядишь прекрасно. Он встал на цыпочки, чтобы поцеловать меня, и я послушно наклонил голову. Его поцелуй был властным, требовательным, и я ответил со всей нежностью, на которую был способен. Когда он отстранился, в его глазах стоял тот самый знакомый мне голодный блеск. — Жаль, что мы опаздываем, — прошептал он, и его рука снова скользнула вниз, на мою ягодицу, крепко сжав её. — На тебе почти не за что держаться. Но то, что есть… моё. Он ещё раз посмотрел на наше отражение в зеркале, задумчиво склонив голову набок. — Я думал об этом, — сказал он тихо, почти мечтательно, продолжая обнимать меня. — Умом и душой ты идеален, Ваньнин. Ты понимаешь меня, как никто другой. А всё остальное… всё остальное можно исправить. Я поднял на него непонимающий взгляд. Он улыбнулся мне своей самой нежной, самой любящей улыбкой. Той, от которой моё сердце таяло и превращалось в лужицу у его ног. — Мы сделаем тебе грудь, Ваньнин, — прошептал он, и его глаза сияли искренней заботой. — Небольшую, изящную. Единичку, может, полтора. Чтобы силуэт стал законченным. Как раз то, чего не хватает, чтобы ты стал абсолютно совершенным. Он говорил это так просто, так обыденно, словно предлагал купить мне новый шарф. Я смотрел на него, на этого прекрасного, заботливого, любящего меня человека, который был готов потратить столько сил и денег, чтобы сделать меня лучше, чтобы довести меня до идеала. Чтобы я наконец стал его достойным. Мои глаза наполнились слезами благодарности. — Правда? — пролепетал я, и мой голос, предательски низкий, сорвался. — Ты… ты бы сделал это для меня? — Для тебя, А-Нин, — сказал он, снова целуя меня, — я сделаю всё. А теперь надевай туфли. Искусство не ждёт.