Каждый раз

Сайно чувствует, как под пальцами стихает пульс, слышит, как последний стон растворяется в жарком воздухе пустыни, как человек на его руках — умирает. Человек, которого он должен был защищать ценой своей жизни. Жизнь он все еще может отдать, вот только уже нет смысла. Он осторожно опускает его на песок, смотрит на покрытые кровью ладони и вытирает их о ткань плаща. Он хотя бы может убить тех, кто это сделал. Тоже бесполезно, но хотя бы выпустит пар. Ведь того, кто умер, он за неосторожность, непредусмотрительность и любовь лезть туда, куда не надо бы, прибить уже не сможет.

***

Сайно бежит по пустыне, взметая песок и задыхаясь от раскаленного воздуха. Он снова не успевает, снова чувствует, что не сможет спасти. Он влетает в подземелье в разгар битвы. В воздухе пахнет озоном, зеленой листвой и кровью. Он безошибочно выхватывает нужного человека взглядом, бросается к нему, закрывая собой. Молнии слетают с его рук и копья, воздух трещит от разрядов, заглушая угрожающие выкрики врагов. Их слишком много, но Сайно справится. Хоть когда-то же должен. Битва стихает, по ощущениям, спустя вечность. У Сайно подрагивают колени, а пальцы, которыми он сжимает покрытое толстым слоем пыли копье, свело так, что кажется, он никогда не сможет их выпрямить. Он осматривается, игнорируя заливающий глаза пот. Судя по всему, никто не выжил. Через мгновение он понимает: вообще никто. Ему надо быть внимательнее.

***

Ему надо бы уже все это прекратить, но он не знает как. — И долго мы тут еще будем? — спрашивает Сайно. — Если тебе тут так некомфортно, можешь уходить. Как же, уйдет он. Ведь он все еще должен защищать. Это его единственная цель в этой жизни. Поэтому Сайно держит копье наготове и мягко ступает по отшлифованным временем и тысячами ног ступеням, внимательно озираясь по сторонам и то и дело кидая взгляд на широкую спину впереди. Все спокойно. Все так спокойно, что ощущается затишьем перед бурей. Инстинкты Сайно никогда не подводили. Древний механизм, который кое-кто — не будет же он тыкать в широкую спину пальцем — привел в движение, скрипит так надсадно, что уши закладывает. Пол под ногами трясется, со стен сыплется песок. Крик “Бежим!” отражается от стен, его хватают за ладонь и тащат к выходу с такой скоростью, что он чуть было позорно не спотыкается. Он уже понимает, что они не успеют. Они так долго шли вглубь, что, даже если бежать еще быстрее, они все равно слишком далеко от выхода. Сайно просто надеется, что в этот раз он не останется один. Просто надеется, что это кончится сейчас. — Прости… я… не должен был… Да, думает Сайно, ты не должен был сюда лезть. Тебя же предупреждали. Ты не должен был ничего трогать. И сейчас не должен говорить, чтобы не тратить зря силы. Грохот за спиной заглушает мысли. Сайно выкидывает мешающее копье, бежит так, что ноги едва касаются пола и сразу же взлетают снова. Он обгоняет виновника всего этого и теперь уже тащит его за собой, чувствуя, что с каждым шагом делать это становится тяжелее. “Уходи один” почти тонет в грохоте. Сайно хочет сказать, что хрен ему, что они или выберутся вместе — что сомнительно, или вместе сдохнут — что намного вероятнее. И вполне неплохо. А в следующее мгновение понимает, что его ладонь сжимает воздух. Еще через секунду чувствует, как чужая сила подхватывает его и он летит к выходу с такой скоростью, что грудную клетку сдавливает. Его вышвыривают из подземелья, он стирает кожу о песок, который забивается везде: в нос, глаза, нос, уши. Рядом приземляется копье. Даже про него не забыл. Вот ведь сволочь. Сайно перекатывается на песке, садится и смотрит, как вход в подземелье складывается словно карточный домик, поднимая новое облако песка. Чтобы его спасти, нужно было остановиться. Чтобы применить силу вот так, нужно было перестать бежать. Чтобы спасти этого придурка… Сайно уже не знает, что можно сделать. Ни в этой, ни в другой жизни. Он просто надеется, что когда-нибудь это кончится.

***

Он так невыносимо сильно устал терять. Судьба же словно смеется над ним. Сайно помнит каждый раз, каждый последний вздох, каждую жизнь, каждую смерть. Человек же, которого он должен защищать, не помнит ничего. И каждый раз — буквально каждый — лезет на рожон, влипает в неприятности, как будто специально ищет смерти. И Сайно каждый раз проигрывает. Еще хуже, что часто его спасают ценой собственной жизни. Просто прекрасно. Иногда он задумывается, а кто кого вообще спасает-то? Еще порой хочет сбежать: уехать на другой конец света, сменить имя — почему-то его в каждой жизни зовут одинаково, да и внешность не особо меняется. Меняется только тот, кого он должен защищать. Неизменно в нем лишь то, что он всегда красив, всегда занимает высокую должность и всегда — вообще всегда — умирает. Сайно не помнит, что происходит после каждой из смертей. Будто бы его жизнь тоже заканчивается. И начинается, когда их пути пересекаются. Они встречаются снова, и Сайно безошибочно его узнает. Они встречаются снова, и Сайно уже знает, что тот долго не проживет. Они встречаются снова, и Сайно просто гадает, как же тот сдохнет в этот раз? Он так чертовски устал.

***

У него было много имен, но в этой — очередной — жизни его имя самое противное. Аль-Хайтам. Сайно перекатывает это имя на языке, пробует на вкус. У него было много характеров, но в этой — очередной — жизни характер самый мерзкий. Он все так же красив, все так же силен, к нему все так же тянет, все так же Сайно должен его защищать. Вот только Сайно сыт этим по горло, он больше не хочет — не может — играть по этим правилам. Он помнит десятки, если не сотни, жизней, в которых он так старался — видят архонты, он правда старался. В которых он переживал всей душой, всем сердцем горел желанием защитить. В этот раз — спасти. Умереть самому, но выполнить долг. Он помнит столько же жизней, когда ему не удалось. На его руках — литры чужой крови, на его сердце — чувство вины размером со все горы Тейвата, в его душе столько ран, что чувствовать что-то кроме ненависти сложно. Сайно и не пытается. Ненавидит всей душой, всем сердцем. Нападает при первом же удобном случае. Снова в пустыне. Если так подумать, чаще всего именно здесь и заканчивался их совместный путь. Вот только сейчас ситуация совсем другая. Сайно не пытается защитить, он изо всех пытается убить. Как иронично, что в этот раз он — аль-Хайтам — умирать не хочет. Бьется тоже изо всех сил, и Сайно хочется остановиться на несколько мгновений, просто понаблюдать за тем, как движется человек напротив, как ловко управляется мечом, как перекатываются мышцы под бледной кожей, как горят жаждой жизни глаза. Он, конечно, не останавливается. Он заваливает аль-Хайтама на землю, выбив из рук меч, сжимает горло обеими руками. Аль-Хайтам смотрит на него без малейшего страха, скорее с пониманием. Он не пытается сопротивляться, не пробует ослабить хватку или скинуть Сайно с себя. Просто смотрит, и зелень его глаз прожигает насквозь. Как же сильно Сайно его ненавидит. За то, что так много раз оставлял его, так много раз рисковал жизнью, не думая о том, что с Сайно будет потом, после очередного последнего вздоха, после очередного затихшего пульса, потухшего взгляда. Он вообще не думал о Сайно, так почему Сайно должен думать о нем? Как же он его ненавидит. Ненависть подталкивает, заставляет сжимать пальцы все сильнее и сильнее. Аль-Хайтам кладет руки на бедра Сайно и смотрит в его глаза до последнего вздоха. Пальцы разжимаются с трудом. Сайно встает и тут же падает рядом. Горячие слезы обжигают глаза, стекают по покрытым пылью щекам и, кажется, испаряются до того, как коснуться песка. Он все сделал правильно. Он подбирает меч, кладет его на грудь аль-Хайтама и складывает его безвольные ладони на рукояти. Закрывает ему глаза. Они все еще горят зеленым светом, хотя и не увидят больше ничего и никогда. Сайно все еще дышит, и это главное разочарование. Как же сильно он его ненавидит.

***

Как же сильно он его любит. Очередная жизнь начинается с этого осознания. Сайно вспоминает самую первую, давно забытую жизнь, и это так невыносимо, что ему кажется, еще один вдох — и он сойдет с ума. Они были рядом. Они были вместе во всех смыслах. С самого детства, когда еще только познавали мир, до подросткового возраста, когда познавали друг друга, и до юности, когда учились принимать и показывать любовь. Ровно до тех пор, пока смерть их не разлучила. Слишком рано. Сайно должен был его защитить. Должен был его спасти. Он ведь обещал, но так и не смог. И что, все эти жизни были, чтобы доказать, что он ни на что не способен? Чтобы он его возненавидел и не захотел больше быть рядом? Чтобы их пути, наконец, разошлись и каждый встретил свою судьбу отдельно от другого? Но ведь до того, как Сайно поклялся его защищать, они поклялись не расставаться никогда. Сайно во всем этом хаосе понимает только одно: у судьбы очень паршивое чувство юмора. И почему он все помнит, и почему его перерождения никак не закончатся, почему он видит, как меняется страна, как войны начинаются и заканчиваются, как рождаются и гибнут архонты, но его собственная судьба никак не меняется? Ведь он снова красив. Он снова появляется в его жизни, и в этот раз Сайно не понимает, что чувствует. Они снова дерутся, но в этот раз не насмерть. В этот раз Сайно позволяет себе остановиться и просто полюбоваться несколько мгновений. Он знает, что может его победить, что может снова его убить, вот только в этом нет уже никакого смысла. Его снова зовут аль-Хайтам. — Мы встречались? — спрашивает он будто невзначай, и Сайно одновременно хочется кричать, рассказывая все истории, все, что он пережил, обнять и прижать его к себе, уткнуться носом в широкую грудь и сбежать подальше и никогда не появляться в этих краях. Он ничего этого не делает. Отвечает просто: — Нет. — У меня странное чувство, будто я тебя уже где-то видел. — Мы работаем в одной Академии. — Нет, не там. В рухнувшем подземелье, — неожиданно говорит аль-Хайтам. Сайно тянет нервно рассмеяться. То подземелье все еще существует. Сайно приходит иногда, посидеть на песке напротив. Гадает, разложились ли уже кости? Остались ли какие-то следы одежды? Если он постарается, сможет ли найти хоть что-то из прошлых жизней? Шаги за спиной заставляют напрячься, хотя, если бы на Сайно пытались напасть со спины, явно двигались бы не так шумно и неосторожно. Аль-Хайтам опускается на песок слишком близко, будто целой пустыни, раскинувшейся вокруг, ему мало. Смотрит на отшлифованные ветром обломки. Они сидят молча так долго, что начинает темнеть. Сайно встает первым, протягивает руку. Аль-Хайтам смотрит на нее без удивления и вкладывает в ладонь свою. Запоздало Сайно соображает, что эта привычка у него из какой-то из прошлых жизней. Кажется, она была тысячелетие назад. Он отпускает чужую руку и сжимает пальцы в кулаки. — Любишь это место? — спрашивает аль-Хайтам. — Нет. — Тогда почему приходишь сюда? Сайно и самому интересно. Ответа он не находит, а если бы даже нашел, озвучивать бы не стал. — А ты? — Что я? — уточняет аль-Хайтам. — Любишь это место? — Нет. Сайно уже хочется спросить, какого же черта он сам тогда сюда приперся, как аль-Хайтам добавляет: — Странно любить место, в котором умер. Сайно замирает как вкопанный. Темнота на пустыню всегда опускается внезапно. Он с трудом может рассмотреть лицо аль-Хайтама, не понимает, что оно выражает, какие чувства прячутся за зеленью его глаз. Только стоит и дрожит — холод в пустыню тоже приходит внезапно. Аль-Хайтам снимает свою накидку и накидывает на плечи Сайно. Тот хочет возразить, отдать обратно, огрызнуться, что не нуждается в его заботе. Он, вообще-то, сам о себе прекрасно позаботиться может, да и пустыню знает и прекрасно может в ней выжить. Вот только в накидке аль-Хайтама тепло и от нее совсем не пахнет кровью, так что Сайно закутывается в нее поплотнее и дышит полной грудью. — Знаешь, — снова заговаривает аль-Хайтам, — мне с самого детства снятся странные сны. В каждом из них я умираю. Знаешь, хочется сказать Сайно, я с самого сотворения мира проживаю разные жизни и в каждой из них я тебя теряю. Но он молчит. В этот раз все как-то неправильно, не по сценарию. Они молча доходят до дома Сайно. Стоя на крыльце, он снимает с плеч накидку и протягивает ее. Аль-Хайтам прикасается пальцами к тыльной стороне ладони, скользит по запястью, обхватывает его и вместо накидки тянет к себе Сайно. — И в каждом из них перед смертью я жалею, — продолжает он начавшийся в пустыне диалог, — что не сделал этого. Сжимает запястье чуть крепче и целует Сайно в губы. Накидка падает на землю, Сайно вырывает свою руку, только чтобы вцепиться в аль-Хайтама мертвой хваткой, прижаться всем телом и целовать так, будто все свои жизни ждал только этого. Кто знает, может, так все и было, может, все эти жизни были не для того, чтобы его защитить, а чтобы у них был шанс еще немного насладиться друг другом. Кто знает, быть может, то, что Сайно его убил, разорвало порочный круг, помогло осознать, что он на самом деле чувствует. С чего на самом деле все началось. Аль-Хайтам подхватывает его под бедра и Сайно бесстыдно обнимает его ногами, не думая о том, что кто-то может их увидеть. В дом аль-Хайтам вваливается, спотыкаясь на пороге. Сайно чувствует, что летит спиной на пол, пытается отцепиться от аль-Хайтама, но тот только крепче обнимает и подставляет ладонь под его затылок. — Прости, ничего не могу с собой поделать, — шепчет он и целует снова. Сайно, которому от удара спиной об пол весь дух вышибло, задыхается в этом поцелуе и тоже ничего не может с собой поделать, цепляется изо всех сил за широкую спину, кусает чужие губы и целует, целует за каждую жизнь, в которой оставался один. Аль-Хайтам, как всегда, красивый. Аль-Хайтам, как всегда, теплый. В этот раз от него не пахнет кровью, он не задыхается, не рискует собой и не спасает жизнь Сайно ценой своей.

***

Сайно чувствует, как под пальцами бьется пульс, слышит рваное дыхание, чувствует, как человек рядом с ним стонет и вздрагивает. Пальцы, которыми он всю ночь держал аль-Хайтама за запястье, разжимаются с трудом. Аль-Хайтам тут же открывает глаза и сонно щурится. Сгребает Сайно в охапку и утыкается носом ему в шею. Сайно успокаивающе гладит по волосам, заранее знает ответ, но все равно спрашивает: — Снова те сны? О которых ты говорил. Чувствует, как аль-Хайтам кивает и обнимает крепче. — Обещай, — глухо говорит он, — что больше не будешь клясться меня защитить. — А ты обещай не лезть на рожон, — в свою очередь просит Сайно, прижимаясь губами к макушке аль-Хайтама. — Только если ты пообещаешь еще кое-что. — Что же? — Сайно водит пальцами по спине между лопатками, с наслаждением ощущая, как аль-Хайтам выгибается под прикосновениями. — Не убивай больше меня. Сайно замирает. Для него та жизнь была лишь одной в череде сотен других. Для аль-Хайтама все иначе. Для него все это сны, в которых он умирал. Однажды — от рук самого Сайно. Ему становится так невыносимо больно, что он перестает дышать. Он помнит все, помнит так, будто это было вчера, как его ладони — те самые, которыми он сейчас невыносимо нежно касается обнаженной кожи, — сжимались на горле, как взгляд — тот самый, которым сейчас отстранившийся аль-Хайтам смотрит на него, — угасал. — Тихо, тихо, — шепчет аль-Хайтам, обнимая Сайно ладонями за лицо, — я тебя не виню. Все хорошо. Что же тут хорошего, думает Сайно, зажмурившись. Ему невыносимо смотреть на аль-Хайтама, и почему именно в этот раз он переродился с той же внешностью? Сайно тогда не думал о том, что когда-нибудь аль-Хайтам вдруг вспомнит прошлые жизни. Он просто хотел, чтобы все это кончилось. Наверное, убивать нужно было себя. — Я всегда буду рядом с тобой, — все так же негромко говорит аль-Хайтам. — Да в этом, блин, и проблема, — не выдерживает Сайно, и они смеются. В голос, долго, пока на глазах не выступают слезы. — Прости, что ни разу не смог тебя защитить, — произносит Сайно, когда они успокаиваются. — Прости, что постоянно умирал, — отвечает аль-Хайтам и снова прячет лицо у Сайно на груди. — У нас есть еще одна жизнь, чтобы попробовать все исправить. — Думаешь, только одна? — Я на это очень надеюсь, — искренне говорит Сайно. — Тогда мы должны взять от нее все. Аль-Хайтам сползает под одеяло, Сайно чувствует его губы на груди, животе, ладони — на бедрах. Выгибается под прикосновениями и жмурится до боли. Думает, что у судьбы и правда очень паршивое чувство юмора. Но в этот раз, сколько бы им ни было отведено, он будет думать только о том, какой же аль-Хайтам красивый и как же сильно он его любит.