Зарисовки. Этерна.

Прикрыть глаза, снова уснуть... Рубашка липнет к спине, к груди, холодный пот застилает глаза. Сердце в груди бьётся о ребра, кровь шумит в ушах. Воздух сперт, дышать сложно... Это всё в прошлом, это ушло, а ушедшее не возвращается. Прошлое в прошлом, прошлое на дне, прошлое останется там. Пусть пучина всё заберёт, пусть четыре волны защитят... Валентин с усилием трет лицо и ежится от холода. Нет, сон не придет. Он никогда не приходит после такого... Забыть бы, забыть, чтобы не снилось, не вспоминалось... Но у ночи свои законы. Десяток шагов до двери, коридор. Куда идти? Да куда угодно. Запереть сны в душной спальне, а самому уснуть в каком-нибудь кресле... Где-то там — перезвон струн. И чего ему в такой час не спится? Хотя, может и к лучшему. Если кошмары добрались до Придда, то и до Алвы они дойдут. Протянут щупальца, сдавят, выгнав воздух из лёгких, утянут туда, откуда выбраться невозможно. Закатные твари... Музыка... Там огонь, там живой человек, там явь. Да и разве осудят? Ну проснулся в ночи, ну явился на звук. Не скажешь же, что снова память не даёт покоя. Он повторял эти ночи снова и снова, наслаждаясь ими сполна. Даже пил понемногу. Бурые отметины на запястьях стали светлее. Скоро сойдут совсем, и следа не будет... Только память останется. И будет приходить в такие вот ночи, и останется только взывать к Леворукому, или самому браться за шпагу, оттачивая то, что и так знаешь наизусть. И снова шаги... Неужто разбудил песней? Да нет, чужая спальня далеко, видать, сам проснулся. Уже не спрашивает, просто проходит, садится к огню. Только вина не берет. Садится и прикрывает глаза, едва заметно вздыхая. Дыхание почти ровное, почти спокойное, и всё же Рокэ слишком хорошо знает эту породу. Придд никогда не станет искать общества других без веской причины. — Садитесь на шкуры, юноша, на них куда уютнее. — Голос тихий, совершенно бодрый, без капли насмешки или укора. — И расскажите, что привело вас сюда. Нельзя молчать всю жизнь. Даже я предпочитаю говорить, когда на душе скребут кошки. Валентин повернулся к собеседнику. Кошки уже не скребут, они терзают безжалостно, заставляя обливаться кровью ещё и сердце. Внешне Придд как всегда спокоен, сдержан, идеален — совсем как и он сам — да только вихры липнут ко лбу, а рубашка к спине, а значит прячется за этим безразличием что-то ещё. Валентин потирает запястья. Вдумчиво, осторожно, опасаясь боли... Следы от кандалов сходят быстро, но их призрак преследует ещё долго, сковывая движения, создавая ощущение клетки. Клетки, хотя ты давно её покинул. — Сны. — Всё же ответил он. — Сны и память, господин Первый Маршал. — Да, память останется навсегда, как бы вы ни старались утопить ее в вине или гремящих морях. — Задумчиво протянул Ворон. — Когда-нибудь вы научитесь понимать, в какие ночи память нахально попытается вернуть вас в прошлое. Садитесь же, садитесь. Не только дамам вредно сидеть на голом полу. — Рокэ подвинулся и похлопал ладонью по темным шкурам. Придд решил не упрямиться, опустился рядом. — Я не церковник, чтобы настаивать на исповеди, но вам она определенно нужна. Ваша выдержка похвальна, не каждый наш товарищ ей похвастается, но он может похвастаться другим: умением высказать накопившееся, чтобы оно не проросло в сердце и не загнало в петлю. Забавно, что я говорю это уже второму Придду. Стоит помнить о том, что молчание загонит вас в болезнь, а вы — герцог и повелитель, вы более не имеете права на слабину перед короной. Ну-ка посмотрите сюда. Бледны как полотно... — Ворон укоризненно качает головой. Ничего не скажешь, порода есть порода... Младшие, должно быть, не лучше. Не мягче, не нежнее. Ледяные красавцы, но этот лёд крайне сложно растопить. — Пейте. Иного варианта я предложить не могу. Вино развяжет язык, оно всегда развязывает. Чудесный букет, чудесный урожай, и выдержка прекрасная... Вкус оседает на языке, приятно греет в груди. Прав Ворон, во всём прав. Оттого и не спит, зная, что ночь и за ним придёт. А огонь и музыка гонят сон прочь. — В детстве я боялся темноты. — Медленно начал Валентин. — Боялся того, что в ней прячется. С годами свыкся, научился смотреть во тьму без страха, и всё равно... Худо стало, когда из нее действительно стали выходить чудища. Выходец, молящий о покое. Палач, что бьёт и хохочет, видя боль на чужом лице. Когда это явь — это ужасно. Особенно когда ты ребенок, впервые надевший траур. Когда это сон — ты снова там, но уже не ребенок. Тебе не пятнадцать, а двадцать, и... — Ты беспомощно смотришь в глаза своему страху, не имея возможности даже вскинуть руку, перехватить эфес, хотя бы закрыть глаза... Валентин смотрит в синие глаза, пожимает губы. Нет удивления, есть почти детская радость от того, что тебя понимают с полуслова. — Да. — Выдыхает Придд. — Именно так. Детская беспомощность, когда ты давно вырос. — Стерва-память, чтоб ее кошки. — Ворчит Рокэ. — Любую дрянь подкинет. В крови утопит, лишь бы не забыл. Валентин кивает. Он не станет спрашивать о том, что во снах видит Первый Маршал Талига, не расскажет подробно о своих. Придд отпивает вина. Страх действительно притупился, укрылся в углу. Это не знает, что не вернётся следующей ночью, но этой больше себя не покажет. И слава всем. — Впредь не молчите. — Вкрадчиво говорит Рокэ. — Приходите и кричите, проклинайте, бейте стекла, но не держите в себе боль. То, что вы пришли сюда сейчас заслуживает уважения. Вы меня поняли, Валентин? — Да, монсеньор. — То-то же. А теперь расслабьтесь. Здесь никакие кошки вас не достанут. — И затянул очередную песнь. Протяжную, как ветер.