Горечь бессмертия

      Когда Королева покинула этот мир, маленький Леголас не почувствовал веса потери. Смерть была для него словом из старых легенд, а не реальностью, пахнущей увядшими цветами и сырой землей.       Последние недели поведение матери казалось ему лишь новой игрой, тихой и ласковой: она почти не выпускала его рук, читала бесконечные сказки о далеких звездах, заплетала его золотистые волосы с такой тщательностью, будто запечатлевала каждое движение в памяти. Её взгляд, подернутый дымкой печали, и слабая, дрожащая улыбка были единственными предвестниками бури, которую принц не умел распознать.       В день прощания Леголас искренне недоумевал, почему его прекрасная мама спит в резном деревянном ложе посреди Тронного зала. Почему вокруг так много эльфов в траурных одеждах и почему даже его отец, всегда невозмутимый и величественный Трандуил, не скрывает блеска слез в глазах. Когда Король легко, словно пушинку, подхватил сына на руки и шепнул, чтобы тот поцеловал маму на прощание, Леголас послушно коснулся губами её лба. Кожа была холоднее камней на дне лесного ручья — леденящая, неподвижная, чужая.       Затем отец передал его на попечение Эльдину. Наставник увел маленького принца в его спальню и долго сидел в тени, не проронив ни слова. Он лишь молча наблюдал, как Леголас, отрешенный от общего горя, сосредоточенно расставляет на подоконнике фигурки деревянных воинов, разыгрывая битву. Лишь когда тени удлинились, Эльдин тихо покинул комнату, оставив ребенка наедине с тишиной, которая с каждым часом становилась всё тяжелее.

***

Прошло несколько дней после того, как землю над Королевой укрыли белыми цветами

— Ada! Ada, скорее! — звонкий голос Леголаса ворвался в кабинет Короля, нарушая гнетущий покой. Мальчик вбежал, тяжело дыша, его щеки горели румянцем. — Я попал в самый центр мишени три раза подряд! Учитель сказал, что у меня глаз сокола! Ты должен это увидеть прямо сейчас! И давай позовем маму, она всё время говорит, что я еще слишком мал для тяжелого лука, пусть посмотрит, как она ошибалась! Она будет так гордиться мной!       Леголас изо всех сил потянул отца за расшитый рукав, пытаясь увлечь его к выходу. Трандуил вздрогнул. Он медленно отставил бокал с темно-красным вином, которое в полумраке казалось черным, и посмотрел на сына взглядом, полным невыносимой, застарелой усталости. — Нет, свет мой, — голос Короля был надтреснутым, лишенным привычной командной стали. — Nana ушла… и она больше не придет на поляну для стрельбищ.       Леголас замер, его маленькие ладошки разжались. — Ушла? Куда? — он недоуменно нахмурился, вглядываясь в лицо отца. — Почему она ушла без меня? Она обещала научить меня различать голоса птиц на рассвете! Что значит «больше не придет»? Она обиделась на меня за ту разбитую вазу? — Это значит, что она умерла, Леголас, — Трандуил произнес это слово так, будто оно было ядом, выжигающим горло. — А что значит — умерла? — прошептал мальчик. В его глазах начал зарождаться первый, неосознанный страх. — Это как когда птица падает с ветки и больше не поет? Но ведь птицу можно согреть в ладонях…       Трандуил шумно выдохнул. Он наклонился, подхватил сына подмышки и усадил к себе на колени, прижимая его хрупкое тело к своему. Он зарылся пальцами в мягкие волосы сына, чувствуя, как к горлу подкатывает горький ком, а зрение застилает влажная пелена. — Смерть, маленький мой лист, — начал Трандуил, и его голос вибрировал в самой груди Леголаса, — это когда свет уходит из лампады, и его нельзя зажечь снова. Помнишь ту холодную кожу, когда ты целовал её? Это потому, что фэа — душа —покинула тело. Теперь она в залах Мандоса, далеко-далеко за морем, в месте, где нет боли и теней.       Леголас поднял голову, по его лицу скатилась первая слеза. — Значит, ей там лучше, чем с нами? Она предпочла те залы… мне? — его голос сорвался на всхлип. — Нет! Никогда не думай так, — Трандуил крепко сжал плечи сына. — Она не выбирала уходить. Тень забрала её силы, свет угас вопреки её воле. Она любила тебя больше звездного неба, Леголас. Она хотела остаться, но эльфийское тело иногда бывает слишком хрупким для этого жестокого мира. — Но если она там, в залах, — Леголас вцепился в воротник отцовских одежд, — значит, мы можем поехать туда? Мы возьмем коней, будем скакать много дней, я найду дорогу! Я скажу ей, что уже хорошо стреляю, и она вернется!       Трандуил закрыл глаза, позволяя слезе скатиться по щеке и затеряться в волосах сына. — Из тех залов нет пути назад, сынок. Ни для королей, ни для воинов. Мы не можем поехать за ней, пока наше собственное время здесь не закончится. Это граница, которую нельзя пересечь дважды. — Значит… я больше никогда не услышу, как она поет? — Леголас зарыдал в голос, осознание окончательной, ледяной пустоты наконец пробило его детскую защиту. — Никогда? Совсем-совсем? Даже когда я стану взрослым воином? — В этой жизни — нет, — Трандуил начал мерно раскачиваться, укачивая сына, как когда-то это делала она. — Но эльфы помнят долго, Леголас. Ты будешь слышать её в шуме листвы нашего леса, видеть её свет, когда посмотришь в зеркало. Мы будем хранить её внутри себя, пока мир не изменится. И однажды… когда-нибудь очень не скоро… мы встретимся снова.       Леголас уткнулся лицом в плечо отца, содрогаясь от рыданий. Весь его триумф на стрельбище, все три стрелы в центре мишени теперь казались ему бессмысленными, потому что главный зритель никогда не узнает о его победе. В тот вечер в лесных чертогах стало на одного ребенка меньше и на одного эльфа, познавшего горечь бессмертия, больше. А Трандуил сидел в темноте, баюкая свое единственное сокровище, и понимал, что отныне его единственная задача — не дать этому маленькому листку увянуть от холода, который принесла с собой смерть.