Радиопомехи

      Окно в комнате Уилла Байерса не закрывалось до конца. Странная история, на самом деле. Джонатан клялся, что чинил его прошлым летом, возился с петлями часа два, даже Лонни живя ещё с ними,  когда-то давно обещал заняться этим серьезно, но так и не занялся. В итоге рама сидела криво, и в щель всегда дуло. Летом это было даже приятно — тонкая струйка свежего воздуха, запах травы с заднего двора, стрекот сверчков, который вплетался в ночную тишину. Зимой было хуже. Сейчас, в начале октября, ветер еще не превратился в ледяное шило, но Уилл все равно натянул одеяло до подбородка и лежал, глядя в потолок. На тумбочке тихо шипела рация. «Тишина на той стороне», — подумал он и сам не понял, откуда взялась эта фраза. Из какой-то старой пластинки, которую ставила мама? Или из книжки про шпионов, которую они читали с Майком года три назад, еще до всего этого? До всего. Байерс пошевелился, меняя позу, и прислушался к себе. В последнее время он ловил себя на том, что постоянно к чему-то прислушивается. К звукам за стеной. К шагам мамы на кухне. К собственному дыханию. Слишком громкое — плохо. Слишком тихое — еще хуже, потому что тогда начинаешь слышать то, чего слышать не должен. Доктор Оуэнс говорил, что это нормально. Посттравматический синдром, гипервигильность, нарушение сна. Красивые слова, за которыми стояла простая правда: Уилл Байерс больше не чувствовал себя в безопасности. Нигде. Даже здесь, в своей комнате, с зашторенными окнами и включенным ночником в виде космического корабля (мама поставила, сказала, что так уютнее, а мальчик не спорил — спорить с мамой, когда у нее в глазах стоит эта мольба, было невозможно), даже здесь он иногда вздрагивал от скрипа половицы. — Глупости, — сказал он шепотом, просто чтобы услышать собственный голос. Действительно глупости, все позади. Враги разбиты. Одиннадцать спасла всех, закрыла врата, и теперь можно жить дальше. Ходить в школу. Играть с друзьями в ДнД. Смотреть глупые фильмы у Макс в подвале, пока ее глупый братец не начинает орать, что у них там оргия, и чтобы валили по домам. Нормальная жизнь. Уилл перевел взгляд на стопку комиксов на столе. «Люди Икс». Росомаха и Циклоп. Он любил Циклопа, хотя все вокруг говорили, что Росомаха круче. В Циклопе было что-то... правильное, что ли. Он всегда держал себя в руках. Даже когда из глаз должна была вырваться разрушительная сила, он просто снимал очки и делал ровно то, что нужно. Контроль. Байерсу всегда казалось, что контроль — это самое главное. Если ты контролируешь себя, никто не сможет сделать с тобой ничего по-настоящему страшного. Потом он побывал в Изнанке. И ещё позже, был одержим Истязателем разума И понял, что контроль — это иллюзия, что невозможно на все что процентов держать все в своих руках.  Рация щелкнула. Мальчик дернулся, но тут же расслабился. Это просто помехи. Старая техника, батарейки садятся, контакт где-то отошел. Майк уже полчаса как должен был выйти на связь, они договаривались сегодня после того, как все разойдутся по домам. Он уехал раньше всех, но знал; у Макс сегодня было дурное настроение, она психанула и ушла с половины серии, Лукас пытался ее догнать, Дастин остался с ними, а Уилер, перед тем, как Джойс забрала его, сказал: «Я позвоню, как только смогу». Но не позвонил. И рация молчала. До этого щелчка. Уилл потянулся к тумбочке, взял рацию в руки. Пластик был прохладным, динамик слегка вибрировал — признак того, что устройство работает, ловит эфир, но в эфире пусто. — Майк? — позвал он тихо, почти не надеясь. Одно шипение.  — Майк, ты там? Ничего. Байерс положил рацию обратно и снова уставился в потолок. На обоях было пятно — старое, еще с тех времен, когда они с Джонатаном баловались и запустили друг в друга пластилином. Брат тогда попал в стену, кусок прилип, а потом отвалился, оставив жирный след. Мама закрашивала, но пятно проступило снова. Как будто дом помнил. Все вокруг помнило. Мальчик закрыл глаза. День был длинным. Школа, потом подготовка к кампании — Майк придумал новый сценарий, что-то про древнее зло, спящее в недрах гор, и все очень увлеклись, даже Синклер, который в последнее время относился к игре прохладнее обычного. Макс рисовала карту подземелья, Дайстин спорил о механике заклинаний, а Уилер... Друг сидел напротив Уилла и смотрел на него. Не так, как смотрят на друга. Не так, как смотрят на того, с кем просто обсуждают стратегию. Он смотрел иначе. Байерс заметил это не сегодня. Это тянулось уже несколько недель, может, месяц. Майк Уилер, который вечно был занят своей Оди, который носился за ней как привязанный, который готов был свернуть горы ради одной ее улыбки, вдруг начал... смотреть. И мальчик не знал, что с этим делать. Потому что каждый раз, когда он ловил этот взгляд, в груди что-то сжималось. Не больно. Наоборот — слишком приятно. Как будто внутри зажигался маленький теплый огонек, который нельзя было показывать никому, особенно самому лучшему другу.  Особенно себе. — Ты спишь? Голос из рации заставил мальчика подскочить. Он сел на кровати, схватил аппарат двумя руками. — Майк? — А ты кого ждал? — Голос был тихим, чуть хрипловатым, с привычными нотками усталости. Таким Майк бывал поздно ночью, когда весь день носился по городу, а потом долго не мог уснуть и брал рацию, чтобы поболтать с Уиллом, и только с ним. Потому что остальные спали, а Байерс всегда не спал. Всегда. — Я думал, ты не позвонишь сегодня, — сказал мальчик, откидываясь на подушку и снова прижимая рацию к уху. Так было удобнее. Голос Уилера звучал прямо в голове. — У вас там что-то случилось? — А, ерунда. Макс разозлилась на весь мир, Лукас за ней увязался, Дастин пошел домой. Я просто... задержался. — С Оди? Короткая пауза, но Уилл ее заметил. Он вообще много чего замечал в последнее время. — С Оди, — подтвердил друг, и в голосе его появилась та самая нота, которую Байерс не мог игнорировать. Что-то среднее между виной и раздражением. — Она хотела поговорить. О нас. — О вас? — Ну да. О том, что я... — Майк запнулся. — Неважно. Не хочу сейчас об этом. Мальчик промолчал, он знал, что расспрашивать бесполезно. Уилер либо скажет сам, либо не скажет никогда. — Как твои дела? — спросил друг после паузы. — Ты сегодня был какой-то тихий. — Я всегда тихий. — Нет. Сегодня по-другому. Уилл улыбнулся в темноту. Майк всегда что-то замечал. Даже когда никто другой не видел разницы, тот видел. — Устал просто, — соврал Байерс. — Много думал. — О чем? — О разном; о школе, об игре. И о том, что Циклоп на самом деле круче Росомахи. Уилер фыркнул — мальчик прямо увидел это выражение лица, насмешливое и теплое одновременно. — Ты упертый. Росомаха круче, и точка. — Росомаха — это просто зверь. А Циклоп — лидер. — Лидер, который постоянно теряет контроль над своими лазерами для глаз. — Он не теряет. Он снимает очки, когда нужно. Это и есть контроль. Друг помолчал, переваривая. — Ладно, Байерс, твоя взяла. Циклоп — норм. Но Росомаха все равно круче. — Потому что у него когти? — Потому что ему плевать на правила. Уилл хмыкнул. В этом был весь друг — вечно спорить до последнего, даже когда уже понял, что проиграл. За окном зашумел ветер, качнул ветку старого клена. Тень метнулась по стене, и Байерс  на секунду замер, провожая ее взглядом. Просто ветка, только дерево. Ничего страшного. — Уилл? — голос Майка стал серьезным. — Ты чего замолчал? — Ничего. Ветка стукнула. — А. Снова тишина, но теперь она была другой. Уютной. Тишина, в которой можно было просто лежать и слушать, как дышит на том конце Уилер. Иногда мальчик ловил себя на том, что задерживает дыхание, чтобы лучше слышать этот звук. Глупо, очень глупо. — Слушай, — друг, и в его голосе появилась та интонация, которая означала, что сейчас будет что-то важное. — Я хотел спросить... Ты как вообще? — В каком смысле? — Ну... В целом. После всего. Ты не говоришь об этом, но я вижу. Ты иногда смотришь в одну точку и как будто... уходишь. Уилл сглотнул. Ему вдруг стало жарко под одеялом. — Я в порядке, Майк. — Ты всегда так говоришь. — Потому что это правда. — Это неправда. — Голос Майка стал тверже. — Ты не в порядке. И это нормально. После всего, что случилось, никто не может быть в порядке. Я просто хочу, чтобы ты знал... я здесь. Если нужно поговорить. Или просто помолчать. Или что угодно. Байерс зажмурился. В груди снова сжалось, но теперь сильнее. Почти до боли. — Спасибо, — сказал он тихо. — Не за что, Уилл. Ты мой лучший друг. Мы всегда будем друзьями. Что бы ни случилось. Что бы ни случилось. Мальчик повторил про себя эти слова и почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Он не знал, почему это так отозвалось. Может, потому что Уилер говорил это искренне. А может, потому что в глубине души Уилл боялся, что однажды друг перестанет так говорить. Что однажды Майк поймет. Поймет, почему Байерс иногда смотрит на него так же, как Уилер смотрит на Одиннадцать. И тогда все изменится. — Майк, — позвал он, чтобы прогнать эти мысли. — М? — А ты помнишь, как мы в детстве играли в лесу? Когда строили штаб и думали, что мы разведчики? — Конечно, помню. Ты всегда хотел быть командиром. — Потому что я придумывал лучшие планы. — Ага, а потом мы по ним терялись. Мальчик усмехнулся. Это была правда — однажды они забрели слишком далеко, и пришлось возвращаться по солнцу, потому что Уилл перепутал стороны света. Лучший друг тогда не злился. Он просто шел рядом и говорил: «Ничего страшного, мы выберемся». С ним действительно было не страшно. — Иногда мне кажется, — начал Байерс и запнулся. — Что? — Иногда мне кажется, что лес... помнит. Знаешь, как будто он ждет... чтобы забрать меня вновь? — голос у него по детски неловко сорвался.  Майк молчал долго. Так долго, что мальчик уже решил, что связь прервалась. — Не думай об этом, — сказал наконец Уилер, и голос его звучал как-то странно. Отстраненно. — Лес — это просто лес. Там ничего нет. — Я знаю. — Просто деревья. — Да. — Ты в безопасности, тем более со мной.  Уилл кивнул, хотя друг не мог этого видеть. — Я знаю, Майк. — Хорошо. Снова тишина. Байерс слушал дыхание Майка и чувствовал, как глаза начинают слипаться. Сегодня был тяжелый день, и тело наконец-то сдавалось. — Я, наверное, отключусь сейчас, — прошептал он. — Спи. Я еще посижу. Послушаю, как ты дышишь. Мальчик нежно улыбнулся. Это тоже было их привычкой — друг часто оставался в эфире, когда Уилл засыпал. Говорил, что так ему спокойнее. Байерс не осмеливался спрашивать почему. Он просто засыпал под тихое шипение рации и редкие слова Майка, которые пробивались сквозь сон, как маяк в тумане. — Спокойной ночи, Майк. — Спокойной ночи, Уилл. Мальчик повернулся на бок, подложил руку под щеку и закрыл глаза. Рация тихо шипела на тумбочке, и в этом шипении угадывалось присутствие Уилера — живое, теплое, настоящее. Последнее, что он услышал перед тем, как провалиться в сон, был голос: — Я всегда буду рядом.