Проклятье Рати

Спор был детским и глупым. Кто придет в ашрам последним – брат Юдхиштхиры или Дурьодханы. На самом деле, дело было не в споре, а в натянутых нервах от присутствия друг друга рядом. Пандавы, впрочем, старались не обращать на Кауравов внимания, держались вместе насколько это было возможно, а Кауравы всегда смотрели на старшего брата и ждали его слов или действий. Действия, впрочем, как и слова, всегда были одинаковыми и неприятными для Пандавов. Оскорбления. Насмешки. Унижения. Снова оскорбления и так по кругу, пока не видел Дрона, которому не было дела до братских распрей и который щедро раздавал наказания тем и другим, впрочем, явно жалея Пандавов, что до невозможности раздражало старшего Каурава. И все началось с того, что оба оказались наказаны за побег на реку в бхутски жаркий день, когда даже коровы не желали пастись на лугу и уходили в тень. Младшие мальчишки просто не выдержали и понеслись купаться вместо того, чтобы следить за коровами, в результате чего две убрели куда-то далеко и когда младшие вернулись с понурыми головами и без коров, искать их было приказано двум старшим, что были обязаны нести ответственность и за братьев, и за их поведение, и за коров, и вообще за все, что там еще Дрона удумал. Коровы нашлись с трудом и далеко от ашрама, оба наказанных кое-как, стараясь даже не смотреть друг на друга, вернулись и тут выяснилось, что Накула, Сахадэва и пятерка самых младших Кауравов были посланы собирать траву для этих коров. - Готов спорить, что последними явятся твои, - бросил Дурьодхана. - Почему ты так думаешь? – спокойно уточнил Юдхиштхира. – Накула и Сахадэва не будут уходить далеко и вернутся быстрее твоих братьев. Но в любом случае, это не предмет спора. - Нет, - вдруг уперся Дурьодхана. – Я хочу поспорить с тобой. Или ты боишься проиграть и выполнять мои желания? - Я не боюсь, но и спорить не буду, - Юдхиштхира попытался пройти мимо, но Дурьодхана остановил его, уперев свою руку ему в грудь. - Признайся, что ты струсил. Юдхиштхира вздохнул. Дни и без споров были слишком тяжелыми. Дрона как с цепи сорвался и гонял учеников целыми днями, слегка делая поблажки самым младшим, отсылая их пасти коров и ухаживать за ними в стойлах. Но старшим такого было не дано. Старшие тренировались даже вечерами, когда Сурья, накатавшись днем по небосводу, стремился к себе домой – отдыхать. - Хорошо, - согласился Юдхиштхира, поняв, что проще уступить, чем отказываться. Дело было не в насмешках и издевках, которые Дурьодхана не преминул бы ввести, рассказывая всем братьям, что Юдхиштхира оказался трусом, а в смирении. В конце концов, Дурьодхана и так бы продолжил издеваться. – На что ты хочешь поспорить? - Не важно, - дернул плечами Дурьодхана. – Так ты споришь, что мои братья придут раньше твоих? - Брат, если ты хочешь спорить, определи тогда награду победителю, - предложил он, зная, что это была бы очередная изощренная месть – обмахивать Дурьодхану ночи напролет, отгоняя москитов, омывать ему ноги, стирать его дхоти, наконец. В этом плане можно было быть уверенным, что награда касалась бы только его самого, а не всех Кауравов – Дурьодхана не был жадным, но четко разделял общее братское и личное свое. И в этом споре он хотел получить что-то только для себя – в этом Юдхиштхира даже не сомневался, хотя и не догадывался, что бы это было. В условиях гурукулы у принцев все было общим и если находилось что-то отличное от другого, то на самую малость – лишний банан для вечно голодного Бхимы, лишняя чаша молока для младших, лишняя работа для старших, чуть больше травы для подстилки для Арджуны. - Ты меня поцелуешь, - выпалил Дурьодхана, чем удивил брата. - Я и так могу поцеловать тебя. - Не-е-ет, - протянул Дурьодхана. – Не так. Не по-братски. А как женщина. - Как – как женщина? – не понял Юдхиштхира. - Как жена – мужа, - пояснил Дурьодхана. Юдхиштхира удивился еще больше, но не тому, с чего бы вдруг брату захотелось подобного, а тому, откуда он вообще узнал, как целуются муж и жена. Даже в лесу, когда были живы отец Панду и мама Мадри, Юдхиштхира ни разу не видел, чтобы отец целовал хоть одну из жен. Были прикосновения, взгляды, родители обнимали и целовали сыновей, но до чего-то глубоко личного дело просто не доходило. Может, Юдхиштхира и не видел чего-то, что не выставлялось напоказ, но точно знал, что даже тогда, когда дома оставалась одна из матерей и отец, ничего не происходило так же, как если дома собирались все. Впрочем, такое его попросту не интересовало. Даже потом, когда не стало отца и мамы Мадри, когда мама Кунти привела сыновей во дворец, сыновья Панду так же ничего нового не узнали о жизни мужа с женой. - Но я не знаю, как жена целует мужа, - ответил Юдхиштхира. - Могу показать, - фыркнул Дурьодхана, явно издеваясь. - Я не жена и не муж, как и ты, - заметил Юдхиштхира. – И на такое спорить нельзя. - Да неужели? – осклабился Дурьодхана. – А кто вчера рассказывал младшим, что принцу обязательно нужно жениться и иметь сыновей в браке? Или ты думаешь, дети берутся как ты со своими братьями? От кого твоя благочестивая матушка зачала вас, а? Юдхиштхира старался никогда не лезть в драку первым, но всегда доводил дело до конца, приняв бой. Но в этот момент ему все-таки очень захотелось ударить брата. - Я не буду на такое спорить, - ответил Юдхиштхира, с трудом справившись со вспышкой гнева. - А на другое я не согласен, - возразил Дурьодхана. – Я хочу, чтобы, если я выиграю, ты доставлял мне удовольствие каждый раз, когда я об этом попрошу. Без слов. Без возражений. Где угодно. Когда угодно. А если выиграешь ты, то же самое буду делать я. И не важно, что доставляет удовольствие тебе – аскеза, тренировка, омовение ног или послушание – я выполню все, что ты захочешь. Но это будет что-то одно. - Ты перестанешь издеваться над нами и станешь любящим старшим братом и для моих братьев, - сказал Юдхиштхира. – Больше мне ничего не надо. - Согласен, - Юдхиштхира протянул руку для скрепления спора. Последним в ашрам вернулся Накула, пропустив вперед себя Викарну. *** - Я требую выполнения условия, - Юдхиштхира даже испугался, когда в темноте у коровника его поймал Дурьодхана. Да и как было не испугаться, когда с момента спора прошла неделя, Дрона вымотал всех учеников до такой степени, что все младшие уснули, едва опустились на постели, а Юдхиштхира был вынужден проверить коров и двух коней. Было уже поздно, хотелось спать, но, видимо, только ему. Как Дурьодхана еще стоял на ногах – Махадэв его знает. - Сейчас? – удивился Юдхиштхира. - Сейчас и молча, - кивнул Дурьодхана, подойдя ближе. - Я не умею, - прошептал Юдхиштхира обреченно. - Молчать? – тихо фыркнул Дурьодхана. - Целовать. Дурьодхана не ответил очередной издевкой, попросту притянув Юдхиштхиру за талию и запечатлев такой поцелуй на его губах, что Юдхиштхира чуть не забыл, как дышать. И хотя в голове билась мысль, откуда же брат только узнал о таком, где, как и с кем научился, губы на своих губах не дали мысли даже оформиться в голове. - Вот так надо, - Дурьодхана отстранился и облизнулся, даже на вид весьма довольный собой. – Запомни, что ты мне должен. И я хочу так же. Юдхиштхира ошарашенно взглянул на него и коснулся своих губ пальцами, не веря, что только что сделал не совсем даже по своей воле. Это так муж целует жену? Или так жена целует мужа? А в качестве кого тогда он был для Дурьодханы? А нормально ли и не вредно ли, что от такого поцелуя у Юдхиштхиры отяжелел лингам? *** Время замерло, Чандра на своей колеснице даже не двигался по небосводу, хотя, скорее всего, Юдхиштхире просто казалось, потому что он не мог уснуть. То, что поцелуй был таким жарким, его взволновало, но то, что он был между двумя братьями – не волновало совсем. Юдхиштхира подумал, что браки чаще всего заключались между двоюродными братьями и сестрами, и это не порицалось. Времена в Бхарате были весьма вольными даже для хиджр. До рождения Шри Рамы их прогоняли, били камнями и сторонились, но после того, как Шри Рама их принял, как своих подданных, заботился, ничем и никогда не выказывал презрения даже к далитам, никого не выделял и не принижал, цари Бхараты поняли, что в чем-то жизнь великого царя Айодхьи может послужить примером. Так связь царя с наложницами и наложниками не была чем-то предосудительным. В конце концов, все знали, что Господь Индра наслаждался не только обществом прелестных апсар, но и красивых гандхарвов, так почему так же не могли поступать и цари? Впрочем, такие увлечения пошли куда дальше царских покоев. Люди стали куда терпимее к любви между мужчинами, если только они не затмевали голос разума с отказом от жены и детей. Мужчины поняли, что можно получать в два раза больше удовольствия, имея и жену, чтобы она рожала сыновей, и близкого друга с любовной связью с ним. Жены были против наличия соперников, но женщин не спрашивали и во времена Шри Рамы, а теперь – и подавно. Цари, да и не только цари, в конце концов, имели много жен и жены как-то уживались между собой, так что наличие любви в виде мужчины у мужчины не стало большой проблемой. Жены могли роптать, но им надлежало слушаться сперва отца, потом мужа. Голоса женщин громко звучали только на женской половине дома или дворца, но при мужчинах они были едва слышны. Юдхиштхира воспитывался отцом и двумя матерями, а во дворце узнал, что у царя Дхритараштры есть и наложницы, и наложники, и сыновья царя воспринимают это как должное. Но одно дело было иметь наложника-друга, друга-мужчину для любовных утех, а другое – проявлять любовь подобного рода к брату. Дурьодхана, конечно, был далек от дхармы, но Юдхиштхира чтил дхарму и священные писания. Нужно ли было отказаться от выполнения такого адхармичного желания брата? Но если пари было заключено, можно ли было отказаться от выполнения долга? Ведь Юдхиштхира мог отказаться от пари совсем, но заключив его, он выразил желание удовлетворить выраженное желание брата, озвученное еще до заключения пари. Отказ означал бы адхарму, пренебрежение своим долгом, а такого Юдхиштхира допустить никак не мог. Выходило, что теперь он был обязан исполнять желание брата в любой момент, когда бы тот ни захотел. Юдхиштхира почти согласился со своим решением. Вот только что насчет реакции его тела на этот поцелуй? Это же адхарма. Они же братья. Или, если свадьбы играли между двоюродными братьями и сестрами, подобное выражение чувств было дхармой и среди мужчин, учитывая новые реалии с мужчинами-наложниками и друзьями для любви? *** Дурьодхана оказался весьма разумным человеком, не требуя выполнения долга перед Дроной, братьями и Ашваттхамой, как будто приберегая Юдхиштхиру для момента, когда они действительно оказывались одни. Таких моментов было не так много, но одного лишь взгляда Дурьодханы хватало, чтобы Юдхиштхира покорно целовал его. Поначалу все шло не так гладко, как того хотелось Дурьодхане. Юдхиштхира учился быстро и был способным, но лишь в обращении с копьем, с губами брата все оказалось куда сложнее. Он не мог понять, как дышать, как склонять голову так, чтобы не ткнуться носом в нос Дурьодханы, как начинать поцелуй, с какой интенсивностью его делать, когда целовать верхнюю губу и когда переходить к посасыванию нижней, словом, он выстраивал в голове целую схему, которой пытался следовать, но Дурьодхана ломал все схемы, перехватывая инициативу и демонстрируя то иссушающую нежность и неторопливость, то бешеный напор, чередуя то ласку, то укусы, то позволяя вести себя, то попросту хватая Юдхиштхиру, притягивая к себе и буквально усаживая его на свои бедра, зацеловывая так, что Юдхиштхира едва не терял сознание. И это Юдхиштхира, который пытался бороться даже с ночным излиянием семени аскезами и мантрами! Но тело не слушалось. Тело привыкало к поцелуям и настойчиво требовало больше удовольствия, чем просто прикосновения губ. *** Дурьодхана никогда не давил и не требовал ничего сверх условленного. Только поцелуи. Только прикосновения губ. Дурьодхана даже особо не трогал Юдхиштхира, если только не хотел начать побыстрее и не притягивал его к себе. И Дурьодхане было все равно, целоваться в реке при омовении, когда все младшие уже вылезали из воды и шли на завтрак, в поле, присматривая за коровами, лежа на траве, у стойла с лошадьми, в хижине, служившей принцам домом, или после тренировок, когда уставшие ученики шли охладиться в той же реке. Дурьодхана, сперва просто напоминавший о долге словами, стал делать это, взглянув на Юдхиштхира и облизнув губы – медленно, возбуждающе, что совершенно не имело никакого отношения к желанию и виду поцелуя. Дурьодхана мог запросто просто чмокнуть Юдхиштхиру, мог вжать его в землю и почти кусать его губы, мог ласкать языком его губы. Казалось, в голове Каурава был какой-то план, но Юдхиштхира никак не мог разгадать его. Понять Дурьодхану не мог даже дядя Шакуни, который обладал проницательностью и, казалось, видел и замечал вообще все. Желания племянника он не видел. Зато видел смущение Юдхиштхиры, о чем когда шепотом, когда довольно громко сообщал любимому племяннику, ничуть не стесняясь того, что его речи слышал и сам Юдхиштхира. И такое странное желание Дурьодханы длилось годами, нарастая, как снега на вершине Кайлаша. Сперва просто поцелуи и бесцеремонность притягивания Юдхиштхиры к себе. Затем, когда Юдхиштхира разобрался с тем, что нравилось не только Дурьодхане, но и ему самому, поцелуи стали глубже, нежнее и вдумчивее. Наконец, годы брали свое, долгое обучение вдали от наложниц, дворца удовольствия с дэвадаси, о которых рассказывал Дурьодхана, которому все это пересказывал дядя Шакуни, давали о себе знать томлением плоти. Как справлялись младшие, Юдхиштхира не знал и не желал бы знать, но он сам справлялся превосходно. Каждый раз, когда Дурьодхана хотел чего-то дольше простого поцелуя, Юдхиштхира улавливал его желание и сам притягивал его к себе, сам садился на его бедра, сам обхватывал его шею руками, наконец, сам льнул к его телу своим. И это должно было случиться. То, что по словам Дурьодханы произошло бы между мужем и женой. Пока все было скромно, Юдхиштхира изливался в одиночестве, доведенный поцелуями до края, но не падая в пропасть, но однажды он излился, сидя на бедрах Дурьодханы… и испугался. Дурьодхана мог бы уничтожить его репутацию одной лишь усмешкой, одним словом, у него были все возможности, но вместо этого он дал Юдхиштхира возможность насладиться до конца, наблюдая за выражением его лица, после чего не оттолкнул, не спихнул с себя, не ударил и не навалился сверху, чтобы получить свою порцию наслаждения. Он обнял его, ткнулся носом в шею, дождался, когда Юдхиштхира так же обнял его, дрогнул и с едва слышным стоном излился сам, чуть прикусив шею Юдхиштхиры зубами. И это удивило Юдхиштхиру гораздо больше всех поцелуев вместе взятых. Значит, этого Дурьодхана хотел на самом деле? К этому вел? Как можно было бы назвать происходящее? Теперь все будет так или Дурьодхана захочет чего-то еще? А если захочет, что делать тогда? Отказаться и напомнить об уговоре? Принять новые правила и подчиниться? До какой степени разврата дойдет Дурьодхана, если его не остановить? А если остановить, что он сделает? Юдхиштхира вдруг понял, что все еще сидел на бедрах Дурьодханы, глядя ему в глаза, и дрожал всем телом. - Если тебе настолько противно, мог бы и сказать, - грубо произнес Дурьодхана, по-прежнему удерживая Юдхиштхиру на себе. - Что? – не понял тот, боясь даже пошевелиться. - У тебя на лице все написано, - ответил Дурьодхана. – Отвращение к тому, что произошло. Ты считал меня развратным всегда, но следовал своей дхарме и целовал меня, выплачивая долг, но это был не долг, Юдхиштхира. То, что я планировал, как шутку, стало для меня серьезным началом чего-то большего. Но не для тебя. Я всегда наслаждался тем, что получал, а ты нет. Думаешь, я буду насиловать тебя? Я же такой в твоих мыслях, да? Ты такого обо мне мнения? Юдхиштхира даже не сообразил, что все это время Дурьодхана не просто наблюдал за ним, он подстраивался под него. Он никогда не требовал поцелуев, если видел, что Юдхиштхира этого не хотел бы сам. И он никогда не давил, требуя вернуть долг немедленно, как когда-то обещал. И он знал, что в глазах Юдхиштхиры всегда останется злобным ракшасом, способным на любую подлость в любое время. - Но… - начал он, встав на ноги и не обратив внимания на мокрые дхоти. - Можешь не отвечать, я и так понял, - перебил его Дурьодхана, так же встав и ничуть не стеснясь своих мокрых дхоти. - Но я… - Лицемерный святоша! - вдруг разозлился Дурьодхана, толкнув Юдхиштхиру в грудь и блестя глазами. – Я-то думал, что ты… я правда думал… а ты такой же, как твои братья. - Дурьодхана, но я же… - Юдхиштхира даже испугался, но не гнева брата, а того, что толком не понимал или даже не желал понимать – для Дурьодханы все давно было не так просто, как для Юдхиштхиры. У него были глубокие чувства, пусть и странные. Но ведь и Юдхиштхира испытывал не просто трепет от требования… да Махадэва ради, когда это Дурьодхана действительно требовал поцелуя? Юдхиштхира ждал возможности прикоснуться к Дурьодхане, ждал прикосновения его рук, возможности запустить пальцы в его роскошные кудри, оттянуть их, чтобы Дурьодхана запрокинул голову и дал доступ к своей шее, наконец, Юдхиштхира сам ждал, когда Дурьодхана приоткроет рот, издаст тихий стон. Юдхиштхира даже знал, что Дурьодхане нравится, когда Юдхиштхира слегка покусывает его ухо. Юдхиштхира ощущал в этот момент под собой мощную ваджру, горячую, упругую, готовую пронзать хоть небо, хоть чью-нибудь плоть. Юдхиштхира, до этого момента никогда не думавший о любви, вдруг понял, что давным-давно влюбился в того мальчика, с которым заключал пари, влюбился в юношу, которым Дурьодхана стал, наконец, в этого роскошного мужчину, который столько лет дарил ему облегчение плоти, пока другие страдали, не имея возможности испытать подобное наяву и исторгая семя только ночью во сне. - Дурьодхана, выслушай меня! - взмолился Юдхиштхира. - Твой долг закрыт, - припечатал его Дурьодхана. – Ты мне не нужен. - Ты лжешь, - вдруг потерял терпение и Юдхиштхира. - Я убью тебя! - пообещал Дурьодхана, ткнув в него пальцем. - Убей, - Юдхиштхира расставил руки в стороны, обнажая грудь. – Сможешь после того, что делал со мной, после того, что я делал с тобой? - Ненавижу тебя, - Дурьодхана с такой силой толкнул его в грудь, что Юдхиштхира полетел на землю, не устояв на ногах. - Я тебе не верю, - тем не менее, ответил Юдхиштхира, глядя на него снизу вверх. Дурьодхана мог бы сломать ему руки, мог бы избить так, что пришлось бы долго лечиться, но Юдхиштхира уже понял… он увидел, что желание причинить боль было куда меньше боли, которую испытывал сам Дурьодхана. А ему было очень больно, хотя Юдхиштхира даже не знал, почему. Причиной был сам Юдхиштхира, но что он сделал не так? Когда ситуация вышла из-под контроля? Но ведь Юдхиштхира и раньше изливался, сидя на Дурьодхане верхом, и раньше сам Дурьодхана изливался, то стоя рядом, то нависая над лежащим Юдхиштхирой, то лежа под ним. Тогда что случилось именно сейчас? Почему Юдхиштхира вообще начал думать о том, что является дхармой и что - адхармой? Как Дурьодхана уловил это? Почему именно сейчас это так разозлило его? И почему глаза Дурьодханы так блестели, как будто он с трудом сдерживал слезы? *** Дурьодхана и правда больше даже не смотрел на Юдхиштхиру. Годы потекли медленно, как старый загустевший мед. И если младшие братья разобрались со своим томлением плоти, тайком изливаясь в любой удобный момент, Юдхиштхира мучился не от любовного раджаса, а от нехватки поцелуев. Что думал, как себя чувствовал Дурьодхана, было неизвестно, хотя Юдхиштхира несколько раз слышал уговоры Духшасаны, обращенные к старшему брату, чтобы тот поел риса, съел принесенное манго, выпил молока, присоединился к охоте. Если Дурьодхане и было так же плохо, как Юдхиштхире, он маскировал это под безразличие. А Юдхиштхира так не мог. В какой-то момент Юдхиштхира вдруг осознал, что брату не хватает не ласк и поцелуев, а просто прикосновений. Он вспомнил, как Дурьодхана льнул к его рукам, как на его губах появлялась улыбка, когда Юдхиштхира гладил его по голове, перебирал волосы или касался его груди. Быть может, и пари было не ради поцелуев, чтобы унизить праведного брата, а просто чтобы получить хоть какой-то намек на ласку, недоступную во дворце? Просто иначе Дурьодхана не мог бы ни попросить, ни выразить свои желания, боясь осуждения и насмешек. *** В год, когда Дрона готовился выпустить учеников из гурукулы, Юдхиштхира был измучен до предела. Внешне он был спокоен, как и всегда, терпелив, с любовью оглядывал нетерпеливых Арджуну, Накулу и Сахадэву, Бхиму, которому просто хотелось во дворец к обильной пище, Кауравов, которые чуть ли не дни считали до выпуска, но внутри Юдхиштхиры кипело пламя вулкана. Не из-за себя и своих потребностей – из-за настроения Дурьодханы, мрачного и хмурого даже со своими братьями. Никто из младших не знал, что было у старших. Не знал ни Ашваттхама, ни Дрона. Но знал Юдхиштхира. Дурьодхане было очень плохо. Когда до выпуска оставалась всего неделя, Дурьодхана начал пропадать у реки, подолгу сидя на берегу и глядя на воду, отсылая всех братьев прочь с требованием оставить его в покое. Юдхиштхира старался не мешать ему, считая, что такое время случит каким-то подобием аскез, но в этот день Юдхиштхира не выдержал. Ни давать о себе знать, ни говорить, ни задавать вопросов Юдхиштхира не стал, зная, что Дурьодхана не глухой и не слепой. Не стал и присаживаться рядом, заводить беседу, понимая, что это будет лишним и Дурьодхана только рассердится. Юдхиштхира присел сзади, сильно рискуя получить по лбу затылком, а потом просто положил обе руки на плечи Дурьодхана, слегка сжимая и разжимая пальцы, не массируя кожу, но и не гладя ее. Плечи были напряжены так, что Юдхиштхира даже испугался того, что Дурьодхана молча встанет и просто уйдет, но ничего подобного не произошло. После этого подобия массажа, мышцы чуть расслабились и Дурьодхана глубоко вздохнул. Юдхиштхира сел поудобнее и слегка надавил на плечи Дурьодханы, вынуждая того откинуться назад, на грудь Юдхиштхиры. Но Дурьодхана, вместо того чтобы довериться Юдхиштхире, запрокинул голову и лишь слегка подался назад. И Юдхиштхира не стал ждать чего-то большего. Когда его собственное положение стало шатким и неудобным, но Дурьодхана оказался в удобном для себя положении, Юдхиштхира наклонился к его губам, ощутив, как Дурьодхана, подняв руку, притягивает его к себе за голову. Это был самый странный поцелуй из всех, неудобный из-за положения тел обоих, но и самый сладкий. И самый опасный, потому что, когда Юдхиштхира провел ладонями по груди Дурьодханы, сзади раздался сдавленный звук, как будто кого-то душили. Юдхиштхира и Дурьодхана быстро отстранились друг от друга, но было слишком поздно – их увидели все Пандавы, Викарна и Юютсу. Глаза Арджуны выражали чистый ужас, Накула был слишком ошеломлен увиденным, Сахадэва и вовсе морщился, Бхима метался между желанием хоть что-то понять и на всякий случай убить Дурьодхану, Кауравы же могли только моргать, даже не пытаясь что-либо понять из увиденного. - Но, брат, - еле выдавил из себя Викарна, - а что скажет гуру Дрона? - Что скажет мама? – прошептал изумленный Арджуна. - Никто ничего не скажет, - распорядился Дурьодхана, поднявшись на ноги. - Это только между нами, - поддержал его Юдхиштхира, так же встав. - А что вы вообще делали? – уточнил Бхима, глядя то на старшего брата, то на старшего Каурава. *** В возвращении во дворец не было ничего особенного. В том, что произошло на арене – тоже. Дурьодхана не стал ничего в себе менять, представ перед царем в привычном образе наследника царя и надменного человека. Пандавы по просьбе Юдхиштхиры тоже не стали менять образ прилежных сыновей Панду. Даже Ашваттхама по-прежнему хотел помогать другу Дурьодхане. Изменилось только одно – принцы познакомились с Карной, но восприняли его по-разному. Юдхиштхира напомнил сыну колесничего, что тот шудра, а соревнование устроено для принцев, для кшатриев. Это было грубо для слуха и гордости лучника, но с точки зрения Юдхиштхиры – такова была дхарма каждой варны и касты. Он не хотел ни оскорблять этого человека, ни делать его объектом насмешек зрителей, но дхарма шудры никогда не была бы равна дхарме кшатрия. Хотя Юдхиштхира даже был рад, что Дурьодхана смог защитить лучника, сделав его своим другом и назначив его сразу же царем провинции. Юдхиштхира был совсем не против Карны, это был достойный соперник Арджуны, тем более что Дрона и так ради Арджуны делал все, что только мог, чтобы именно его ученик стал лучшим лучником, но Карна стал наилучшим – это видели все зрители и сам Арджуна. В какой-то степени это был вызов всему обществу – признать право шудры учиться мастерству кшатрия. Но Юдхиштхира поддержал брата, как того и требовала дхарма старшего брата по отношению к младшим. Дурьодхане же было все равно, чего там требовала дхарма. Он потребовал только прекратить насмешки над новым другом. *** После коронации Карны для Юдхиштхиры ничего не изменилось. Карна все так же был ему симпатичен, хотя Арджуна был иного мнения. Именно с Арджуной Карна и сцепился, что каждый раз выливалось в очередную порцию оскорблений и угроз. Дело дошло до того, что Дурьодхана, поддавшись очарованию своим новым другом, намеренно спровоцировал нападение Арджуны на Карну. - Пусть принц Арджуна омоет стопы царю Анги и принесет извинения, - предложил дядя Шакуни. Юдхиштхира взглянул на униженного младшего брата, на растерянного Карну и на ухмыляющегося Дурьодхану. Нужно было бы вмешаться, постараться уговорить Дурьодхану от такого поступка на глазах всех присутствующих, но Юдхиштхира ничего не сделал. Отчасти, он признавал горячность поступка Арджуны и его неправоту по отношению к Карне. Отчасти виноват был каждый Пандав, унижавший Ангараджа за его низкое происхождение и нынешнее положение раба Дурьодханы, но Юдхиштхира не остановил наказание из-за дхармы младшего по отношению к старшему. К дяде Шакуни, спорить с которым он просто не мог. Шакуни был умным, хитрым и мстительным, но хуже всего было не это, а его странная жестокая любовь к Дурьодхане, из-за которой сам Дурьодхана становился жестоким, как сам дядя. Не Дурьодхана пытался отравить и утопить Бхиму, но он не вмешался, когда это делал Шакуни. Не он пытался ночью, подло и грубо похитить Накулу и Сахадэву, но он и не вмешался. И не вмешивался просто потому, что ему было все равно на всех Пандавов, кроме одного. Махадэв уж знает, почему. Однако же, Юдхиштхира тоже не собирался вмешиваться в наказание Арджуны, стоя и наблюдая не за действиями брата, а за выражением лица Карны. А вот Ангараджу все происходящее явно было не по душе. Это был простой человек, не знакомый с обучением принцев и считавший, что игра на музыкальных инструментах делает из воина слабого человека. Между тем, принцы и принцессы обучались всесторонне: музыке, танцам, умению подавать себя, украшать себя и даже принцы должны были пройти обучение приготовлению пищи на случай, когда бы они оказались без жен, слуг, матерей и женщин в целом и вынуждены были бы кормить себя сами. Бхима, например, умел готовить не хуже повара во дворце, Накула разбирался в тканях и украшениях, Сахадэва легко мог ухаживать за животными, изучать положение звезд и создавать оружие, Арджуна умел играть на вине, неплохо танцевать, при этом разбирался в тактике и стратегии войны. Юдхиштхира же предпочитал всеобъемлющую политику и внутренние дела царства, но не гнушался игры на флейте, хотя никогда особо не демонстрировал этого. Карна же вырос среди колесничих и получил образование у Шри Парашурамы в усеченном варианте с упором на стрельбу из лука и изучение Вед. Тем не менее, Юдхиштхире он понравился несгибаемостью характера и внутренней силой. И понравился еще больше в момент, когда сел перед коленопреклоненным Арджуной. Карна был смущен, растерян, ему было стыдно и за себя, и за то, что перед ним униженно стоит принц, с которым Карна лучше бы сразился на поле, чем подобным образом унижал бы сам. И Карна старался даже не смотреть на поверженного соперника. Юдхиштхира был уверен, что даже Дурьодхана насладился бы каждым мигом унижения врага. Но Карне было неприятно такое внимание к себе и такое наказание для Арджуны. *** Бхима бушевал уже несколько часов, Арджуна горячо поддерживал его и даже близнецы возмущенно требовали у старшего брата разобраться с Дурьодханой. - Омыть ноги этому сыну колесничего! – орал Бхима, с трудом сдерживаясь, чтобы не начать разносить покои на камни. - Я отрежу ему ноги, брат, я убью его! – бесновался Арджуна. - Если ртуть разъедает золото, то это железо разъест ржа, - поддерживал его Сахадэва. – Какое достижение – обрядить шудру в золото, когда ему нужно было дать железные украшения и железную корону? - Как ты только мог смотреть на подобное оскорбление и не вмешаться, брат? – соглашался с ним Накула. Юдхиштхира очень хотел бы успокоить братьев, но правда о положении вещей была никому не интересна и не нужна. Каждый хотел только мести, хотя каждый же понимал, что не Карна начал это склоку и даже не Дурьодхана. - Дурьодхана всегда провоцировал тебя, Арджуна, - заметил Юдхиштхира. – И ты легко поддался на эту ловушку. Сахадэва, разве не ты оскорбил Карну, назвав его железом? Бхима, Карна предложил лотос стопам мамы, а ты раздавил цветок, оскорбив этот дар и самого Карну. За что? Накула, разве не ты поддерживал Сахадэву и Арджуну? Арджуна, ты и тогда назвал Карну слугой у ног Дурьодханы. Разве не мы все начали оскорблять Карну еще на арене Хастинапура? Он человек, он мужчина. Разве имеет значение, где и у кого человек родился? Разве мы имели право унижать человека из-за его происхождения? Может быть, это мне стоило бы омыть ноги Карны и попросить у него прощения за все те злые слова, что произнесли мы все? - Нет, брат! – воскликнул Арджуна. Бхима, Накула и Сахадэва поддержали его. - В таком случае, лучше забыть о произошедшем, - предложил Юдхиштхира. – Мы все заслужили наказание. И я тоже. - Потому что ты связался с этим нечестивым ракшасом Дурьодханой? – спросил Бхима. – Если это любовь, то я проклинаю ее! – заявил он. – Что это за любовь, если мой брат потерял голову от этого людоеда? Юдхиштхира нахмурился, но промолчал. - Да, да, - согласились близнецы. – Если такова любовь, лучше никогда никого не любить. - От любви одни беды, - кивнул Арджуна. – Я не понимаю такой любви и не хочу ее понимать. Или что, Кама-дэв и нас заставит влюбиться в каких-нибудь ганов, претов или ракшасов, чтобы мы начали страдать, забыв про дхарму? Я не могу препятствовать решению старшего брата, - добавил он, - но эта любовь грязная. - Как вода в луже, - захохотал Бхима. - Да я скорее влюблюсь в себя, - улыбнулся Накула. - А я – в еду, - Бхима от души хлопнул Накулу по спине. - А я влюблюсь в свой лук, - хохотнул Арджуна. - А я в кусок железа, - фыркнул Сахадэва. – Уверен, у железа больше чувств, чем у любого принца, подобного Дурьодхане. - Бхима, Арджуна, Накула, Сахадэва, довольно, - приказал Юдхиштхира спокойно. – Больше не говорите таких злых слов. Любовь не бывает грязной, потому что любовь по определению чиста. Грязной бывает похоть, а не страсть влюбленных. И Дурьодхана… - он запнулся. – То, что у меня и Дурьодханы, не имеет определения. Я не знаю, что он чувствует, но я знаю, что чувствую сам. И я люблю его так же, как всех вас, как всех наших братьев – сыновей царя Дхритараштры. - Прости, брат, но я не приму такую любовь, - тряхнул головой Бхима. - И я, и я, и я, - согласились Арджуна и близнецы. - Но вы никогда и не любили, - тихо возразил Юдхиштхира. *** Все действительно подзабылось. Карна не стремился раздражать своим видом Арджуну, Арджуна и вовсе старался обходить Ангараджа стороной, а во дворец явился Дрона и требованием пленить царя Друпаду. Принцам пришлось собираться в поход на Панчал. Дорога была длинной, Юдхиштхира видел, как Дурьодхана иногда смотрит на него, как облизывает губы, но старался не реагировать на это, думая о том, что Дурьодхана сам решил прекратить их странные отношения. А телу было все равно. Все мысли были только о том, что Дурьодхана не только брал, но больше отдавал. Что Дурьодхана был не злобным людоедом и кровожадным пишачем, каким его видели Пандавы и даже Видура, а обычным человеком, старавшимся выжить в недружелюбной для себя среде. Что, наконец, Дурьодхана, наверное, имел право быть тем, кем стал, если его еще младенцем, едва появившимся на свет, тот же Видура хотел принести в жертву и убить, потому что он якобы нес только несчастья. Юдхиштхира мог бы поспорить. Дурьодхана был нежным и чувствительным, просто никто никогда не хотел даже видеть этого, знать это, понимать. Он с трудом доверил свой страшный секрет Юдхиштхире, но сам же испугался, что его нежность обернется против него самого и отступил в своей привычной манере. Но он ждал продолжения, хотел бы снова стать тем прежним, нежным человеком, чувствовать себя в безопасности. Наконец, просто без опаски любить и быть любимым. У династии Куру вообще были сложности с родней. То детей заводят от нийоги, то рождают кусок мяса с семенами внутри, то получают детей при помощи мантры-призыва божеств. Они и не братья так-то ни между собой, ни вообще. Юдхиштхира оглянулся на Накулу и Сахадэву. Даже близнецы на самом деле не братья друг другу. Они – дары и частицы Ашвини-кумаров, Арджуна – дар Индра-дэва, Бхима – Ваю-дэва, сам Юдхиштхира сын Ямараджа, а матери не рожали их в привычном смысле, а получили сразу младенцами. И у Кауравов все сложно. Царица Гандхари родила семена в куске мяса, но дети зрели внутри горшков-утроб. Они в какой-то степени такие же не совсем люди, как и Пандавы. И что такого, если Юдхиштхира влюбился в Дурьодхану, если они лишь зовутся братьями, но не являются ими по сути? *** Поход на Панчал увенчался успехом только для Пандавов. Дурьодхана же, выразив желание справиться с Друпадой самостоятельно, попал в ловушку и был пленен. Юдхиштхира с братьями справились куда лучше и освободили пленников, после чего Арджуна пленил самого Друпаду, вынужденного капитулировать и отдать половину Панчала Ашваттхаме, новому царю отданной половины царства. Кауравы же были отправлены домой если не с позором, то с явным поражением. *** До дома оставалось совсем немного, когда путь Пандавов преградил Дурьодхана с четырьмя братьями. - Здесь и сейчас, ты и я, - заявил он, глядя на Юдхиштхиру. - Что ты хочешь от меня? – уточнил тот. - Я не вернусь в Хастинапур проигравшим, - ответил Дурьодхана. – Я не буду стоять и смотреть, как тебя назначают ювраджем. Я – сын царя Дхритараштры! Я должен быть наследником трона! Откажись от трона. Юдхиштхира уловил в голосе брата просьбу, а не приказ. Дурьодхана действительно нуждался в поддержке отца, ему было невыносимо быть не только сыном слепого царя, но и увидеть, как корону надевают на голову того, кто и так имел всю поддержку старших членов династии. Дурьодхану не любили, его ненавидели, презирали, его сторонились, ему желали неудач, даже его мать, погрузившись в свои заботы царицы и благочестивой жены, не старалась лишний раз обнять сына. По сути, Дурьодхана оказался никому не нужным. Даже царь и отец желал от сына только выражения почтения ему самому и военных побед. Новость о том, что сын не оправдал надежды, царя явно бы не обрадовала. Дхритараштра и так считал себя единственным претендентом на трон, но его так же обошел младший брат, зрячий, счастливый, сильный и получивший корону в обход старшего брата. Если бы корону получил Юдхиштхира только по старшинству, Дурьодхана пошел бы войной даже на своего же отца из-за унижения, оскорбленной гордости и душевной боли предательства. - Я приму любое решение царя Дхритараштры, брат, - ответил Юдхиштхира. – Но я не могу отказываться от своих прав даже ради тебя. - Ради меня? – повторил Дурьодхана. – А что ты делал ради меня хоть раз? Юдхиштхира спешился, спрыгнул с коня и Дурьодхана. - Любил тебя, - ответил Юдхиштхира. – Я люблю тебя, Дурьодхана. Но я люблю и подданных царства. Я должен думать о нуждах людей, а не о личной выгоде. - Возвращайтесь домой! – громко приказал Дурьодхана своим братьям. – А ты прикажи своим братьям убираться отсюда, - потребовал он у Юдхиштхиры. - Еще чего! – возмутился Бхима, когда Кауравы все-таки повернули к дому. - И не подумаю, – заявил Арджуна. - Мы не оставим брата одного, - согласились со старшими близнецы. - Как угодно, - дернул плечами Дурьодхана, подняв булаву и нацелив ее на Юдхиштхиру, но не ударив совершенно спокойного брата, не шевельнув и волоска на его голове, а опустив оружие рядом с его ногами. – Я тебя ненавижу, - процедил он, глядя Юдхиштхире в глаза. - Я тебе не верю, - ответил тот, опираясь о свое копье. - Откажись от прав на трон, - повторил Дурьодхана, снова замахнувшись. - Я не сделаю этого, - Юдхиштхира все-таки отступил, сообразив, что в этот раз булава может не убить его, а покалечить. До такого подлого убийства Дурьодхана бы не стал опускаться, но даже узнать, куда бы булава опустилась, не удалось. Арджуна стрелой выбил ее из рук Дурьодханы. - Ты забыл, брат Дурьодхана, что я лучший лучник Бхараты, - горделиво заявил он. – И только я решу, куда попадет моя стрела. - Карна лучше тебя, - бросил Дурьодхана, почему-то даже не рассвирепев от такой дерзости и унижения. – Ты такой смелый, пока его нет рядом со мной. - Смелость придает уверенность в дхарме, - ответил Арджуна. – Ни одна стрела не ранит меня, даже цветочная – Кама-дэва. - Верно! – хохотнул Бхима. – Любовь – глупость и вред, от любви одни проблемы. Без любви жить лучше. - Если такова любовь, - поддержал его Накула, - я не желаю ее знать. - Лучше не любить совсем, чем любить такого ракшаса, - согласился Сахадэва. - Прекратите немедленно! – повысил голос Юдхиштхира под издевательский смешок Дурьодханы, который ни на маковое зерно не почувствовал себя грешником ни в прошлом, ни в настоящем. - Вы не хотите любить? – раздался надтреснутый голос позади Пандавов. – Разве любовь – это зло? Юдхиштхира взглянул за спины братьев и увидел сгорбленную старуху в грязном драном сари, что опиралась на палку и слезящимися глазами смотрела на всех принцев. Пандавы спешились и сложили ладони в знаке почтения, но старуха даже не заметила этого. - Мир сотворен из любви и ради любви, дети, - продолжила она. – Без любви мир мертв. - Матушка, мое почтение, - Юдхиштхира сделал шаг к ней, чтобы коснуться ее стоп, но она жестом остановила его. - Тот, кто отказывается от любви, отказывается от дара Махешвара, Отца мира, - заявила старуха. – Тот, кто отказывается от любви, оскорбляет Махешвари, Мать мира. Величайшие жертвы приносятся во имя любви, великие аскезы проводятся ради любви, а вы проклинаете любовь? - Простите, матушка, - униженно извинился Арджуна, глядя себе под ноги, - но Вы все не так поняли. - Я все поняла именно так, как есть, Арджуна, сын Панду, - ответила старуха. – Для тебя любовь – это гордость своим оружием. Только к владению луком ты испытываешь любовь, только красуясь перед другими, ты испытываешь удовлетворение, так пусть же тебя и поразит лишь страсть к оружию. Юдхиштхира нахмурился и переглянулся с удивленным Дурьодханой. - Ты, Бхима, - продолжила старуха, - испытываешь любовь только к еде, так пусть тебя поразит страсть к ней, и ты не будешь знать насыщения. - Что ты несешь, старуха? – возмутился Бхима. - Ты, Накула, гордишься собой, и ты любишь свое отражение даже в воде. Прими тогда от меня проклятье испытывать страсть только к себе самому. А ты, Сахадэва, считаешь себя золотом, а других - железом, но забываешь, что из золота делаются только украшения, а мечи куются из железа. Ты познаешь страсть к железу, что тебе так отвратительно. Пандавы зашумели, но только Юдхиштхира потрясенно замолчал, догадавшись, что перед ним не простая женщина, способная только бессильно проклинать зарвавшихся мужчин, а та, что говорила о великой потере любви, о самой сути любви. О Кама-дэве. - Дэви Рати, простите моих братьев! – он кинулся в ноги старухе. – Заберите проклятия! - Рати? – фыркнул Арджуна. - Это не Дэви Рати, это какая-то старуха, - согласился Бхима. - Брат, это не богиня, - усмехнулся Накула. И только Сахадэва с ужасом понял, что старший брат прав – его дар предвидения дал понять, что горечь потери женой своего супруга сделала из прекраснейшей юной богини уставшую грязную старуху. Что с тех пор, когда Махадэв в гневе сжег Кама-дэва силой своего третьего глаза, прошли тысячелетия, а Кама-дэв пока еще не родился, как давным-давно обещал Вишну-дэв несчастной Рати. И боль от потери любимого, горечь расставания, одиночество и слезы иссушили красавицу-богиню страсти, но не забрали ее божественные силы. - Матушка, простите, - прошептал Сахадэва, падая перед старухой на колени. - Нет, не прощу, - из полуслепых глаз старухи скатились слезы. – Если вы не цените любовь, вы испытаете только страсть. А страсть без любви принесет только горькие плоды. - Дэви, - вдруг заговорил Дурьодхана, молитвенно сложив ладони, - но даже грешники могут раскаяться, а проклятия, что нельзя отменить, можно дополнить. Я не прошу за Пандавов, но в чем будет виновато оружие или железо? А наслав голод на Бхиму, Вы наказали все царство разорением. Смилуйтесь, Дэви. - Сын Дхритараштры Дурьодхана, - старуха обратила на него внимание. – Я не отменю свое проклятие ни для них, ни для тебя, которому я даю неутолимую страсть в наказание за пренебрежение любовью. И только тогда, когда каждый из вас откажется от пустой страсти и утолит голод чистой любовью, вы освободитесь от проклятия. - Дэви, - смиренно обратился к ней Юдхиштхира, - Вы прокляли моих братьев, прошу, дайте проклятие и мне. Я в ответе за каждого моего брата, я заслуживаю самого страшного проклятия. - Сын Панду Юдхиштхира, - ответила старуха, - ты испугался любви. Твое проклятие будет в том, что ты будешь бегать от любви, пока не попадешься в ее сети и не сможешь вырваться. Любовь будет к тебе жестока, но только так ты освободишься от своего страха, получив и наслаждение. - Я принимаю Ваше проклятье, - Юдхиштхира склонился перед ней. Его братья так же поклонились, и старуха, подняв сухую руку в благословении, пропала.