Интерполяция

Я иду за тобой по пятам,

Теряю тебя тут и там.

Прячешься не могу понять,

Почему приходится тебя терять.

В нем не было изящества и грации, но он сиял ярче обеденного солнца. Улыбка — самодовольная, неровная, с едва заметным изгибом на кончике рта, — не сходила с его лица. Его глаза цвета неограненного сапфира сверкали, и порой казалось, что в них отражается весь мир. Его непринужденная манера общения привлекала людей, а дежурное дружелюбие, сросшееся с костями, располагало к себе тех, кто по-первости предпочитал избегать его обжигающего сияния. Взгляды — восхищенные, заинтересованные и жадные практически не выпускали его из своего липкого плена, но Аякс притворялся, что не замечает того внимания, которое привлекала к себе его неприлично шумная персона. Исключительные успехи в спорте вносили в его образ не менее раздражающие штрихи. Уже на втором курсе счастливая мордашка, обрамляемая растрепанными медными волнами, красовалась в отдаленном крыле главного корпуса на университетской доске почета. Энергия била в нем ключом, и к концу второго семестра третьего курса едва ли не каждый студент угадывал любимца тренера по пружинистой походке. Даже свой единственный изъян Чайлд — как Аякс настаивал, чтобы его называли, — умудрялся превратить в харизму. Он никогда не был прилежным студентом. За три года обучения парень побывал на таком количестве пересдач, что от отчисления его, вероятно, спасали лишь хорошие отношения с ректоратом и выдающиеся победы на соревнованиях. Отсутствие рвения к учебе Аякс компенсировал пылкостью в словесных баталиях и дебатах, и на большинство преподавателей это производило впечатление. Однако сейчас, глядя на то, как это рыжевласое недоразумение активно жестикулирует и чуть не вскакивает с места, парируя очередным неверным фактом в части, касающейся древней истории Тейвата, Чжун Ли совершенно не понимал, почему позволил ситуации зайти так далеко. Каждый второй завороженно замирал, внимая его словам, когда Чайлд открывал рот. Его харизма была абсолютной, а от врожденного очарования мир ложился к его ногам. Но это не мешало его обычно внимательному взору странно рассеиваться всякий раз, когда рыжевласый укладывал подбородок на согнутый локоть и пытался словить на себе оценивающий взгляд преподавателя. Аякс все делал намеренно. Намеренно щелкал ручкой в редких паузах между предложениями. Намеренно высказывал спорное мнение, зная, что преподаватель разобьет все его аргументы в пух и прах за два лаконичных предложения. Намеренно ошибался в тестах, а в развернутых частях превращал неправильный ход мысли в тонкий флирт, понятный лишь им двоим. Намеренно долго собирался после последней пары в четверг, разглядывая хаотичные линии на полях, нарисованные в глубокой задумчивости. Он был слишком навязчив. Слишком упрям. Слишком целеустремлен. Слишком... — Сяншен, — голос Аякса не дрожал, но глаза, хитрые, лишенные притворного подобострастия были устремлены вниз, к подушечкам собственных пальцев. Он изображал стыд, смахивая с кромки стола пыль, которой там не было. Аяксу не было стыдно. Никогда не было, — у меня возникли определенные... трудности, — стоило ему лишь слегка приподнять веки и обнажить блестящую радужку с играющими бликами, что-то в груди неприятно сжималось. — с подбором материала для доклада по третьей теме. — Неужели я переоценил твои способности, Чайлд? Чжун Ли не были нужны эти отношения. Но Аякс был другим. Он невольно вздрагивал каждый раз, когда в холодном тоне преподавателя прослеживалось колкое «Ты недостаточно стараешься», а игривость в его глазах быстро сменялась чем-то мрачным и неопределенным. — Признаю, выбранные Вами темы оказались и вправду непростыми, — он никогда не возмущался, никогда не оправдывался, никогда не признавался, что все понимает. — Мне пришлось хорошенько постараться, чтобы разобраться на удовлетворительном уровне. Но «удовлетворительно» — не то, чего вы от меня ожидаете, не так ли? Для более... — не смотря ни на что, Аякс всегда оставался непоколебимым и старательным, — глубокого погружения в тему, мне хотелось бы проконсультироваться по поводу подходящей литературы с профессионалом. Вы ведь не откажете мне в этом, сяншен? Чжун Ли не были нужны эти отношения. И за несколько месяцев их странного подобия, он так и не привык к нахальству этого молодого парня. Не привык к блаженной ухмылке на его лице, к игривым подмигиваниям, к прозвищу «сяншен», звучащему из его уст неприлично пошло. Аякс крутился вокруг, словно юла, махал хвостом, болтал без умолку, но преподаватель не мог думать ни о чем, кроме раздражения, с волной жара подкатывающего к глотке. Аякс был внимателен. Запоминал, какие сорта чая Чжун ли предпочитает, какую музыку слушает, какую литературу читает. Он старался разбираться во всем, о чем упоминал преподаватель, но самому мужчине эти попытки казались нелепыми и абсурдными. Для чего он старается? Почему имея возможность заполучить весь мир, позарился на, как казалось, единственного, кому он был безразличен? Это выбивало из колеи. Это заставляло мелко дрожать от с трудом сдерживаемой ярости. это заставляло вопреки всему молча сгребсти свои вещи с преподавательского стола, едва ли не за шиворот выволочь студента за дверь и еще полчаса после этого прохаживаться по аудитории между рядами, пытаясь придумать причину, по которой он не должен идти с Чайлдом. Причина, как правило, так и не находилась, и следующий вечер, а, порой, и ночь приходилось провести в компании надоедливого «мальчишки». Так не могло продолжаться вечно. Чжун Ли не хотел, чтобы это продолжалось вечно. *** Ресницы отбрасывали сереющие тени на бледную кожу. Чайлд старательно имитировал бурную умственную деятельность, пролистывая страницы старого, но для своих лет хорошо сохранившегося, справочника с практически ритуальной осторожностью. Этот театр одного актера едва ли впечатлял Чжун Ли. Глаза проходились по страницам слишком поспешно, зрачок дрожал слишком неестественно, прыгая со строчки на строчку, не зная за что ухватиться. Он не читал, он притворялся. Внимал каждому тяжелому вздоху рядом, периферийным зрением улавливал каждое нервное движение руки, каждое незначительное изменение в выражении лица. Но нервность в движениях Чжун Ли странным образом превращалась в умиротворение, и мужчина сам не замечал, как переставал считать минуты до ухода рыжеволосого Солнца. — Нашел, — с чувством полного удовлетворения заявило «Солнце», ткнув пальцем в дату какого-то тысячелетнего исторического события — преподаватель не сразу смог сообразить какого, ведь в недоумении уставился на счастливую ухмылку перед собой. Чжун Ли был уверен, что Чайлд не читает, не пытается вникнуть в материал, и вовсе... — Это ведь оно? Запрещенный прием — склонить голову вбок едва заметно и уставиться щенячьими глазками. — Уши нацепить и от дворняги будет совсем не отличить, — фыркнул мужчина прежде, чем осознание сказанного заставило его внутренне сжаться от чувства, которому он так и не смог дать название. Это было неправильно. Это никогда не было правильно. Чжун Ли с самого начала пытался заставить его уйти, пытался создать условия, в которых отношения для Чайлда превратятся из желаемого в отвергаемое. Но этот мальчишка... Этот! — Гав-гав? Мгновение. Тошнотворный жар прокатился по позвоночнику, спину объяло пламенем, а кадык непроизвольно дрогнул. Он смеялся. Этот нелогичный и избалованный чужим вниманием мальчишка смеялся, будто то, что он изрек из себя, не звучало нелепо. Чушь. Чжун Ли в последний раз тяжело вздохнул, прежде чем взять себя в руки, резко подняться, опуская закатанные на рубашке рукава и, даже не взглянув на непонимающий лик студента, бросить: — Хватит, Аякс. Нам нужно расстаться, пока это не зашло слишком далеко. Рыжевласый замер. Чжун Ли не нужно было смотреть на него, чтобы всем своим нутром почувствовать, как чужие глаза медленно темнеют. Это было понятно по вмиг сгустившемуся воздуху, по психосоматическому давлению на ребра, по обволакивающей их обоих тишине. — Почему? Единственный вопрос. Холодный, конкретный. Но даже в одном этом слове чувствовалось, как что-то незримое внутри Чайлда ломается. Преподаватель позволил себе взглянуть на него, но тут же пожалел об этом — блики в глубинах синих глаз больше не играли, на губах не осталось и тени от прежней беззаботности. — Из-за твоей... несерьезности, — попытался оправдаться мужчина, но не смог убедить даже себя, ведь сейчас, прожигая его взглядом, Чайлд выглядел по-настоящему серьезно. — Потому что я погавкал? — он ждал ответа. Долго. Но ответа не было, каждая из отговорок, придуманных наспех, звучала смешно, недостойно того, чтобы оказаться озвученной. — Ясно. Чайлд кивнул, будто теперь ему взаправду стало ясно все. Он встал, схватил со стола то немногое, что носил с собой, и ушел. Чжун ли ждал истерик, драмы, попыток добиться от него правды, но Аякс просто ушел, отказавшись оглядываться. *** — Ты не шутил про расставание? Минута в компании этого парня ощущалась вечностью. Невероятно неловкой и удушающей вечностью. Чайлд больше не пытался играть. Не пытался притворяться, что ему не больно. В этот раз он не стремился заполонить собой личное пространство преподавателя, ему нужно было лишь одно — ответы. Но отсутствие попыток вернуться к прежней динамике лишь усугубляло ситуацию. Чжун ли не узнавал Чайлда. Сейчас перед ним было не Солнце, вокруг которого крутился мир, перед ним был человек. Живой, дышащий, настоящий. И, постукивая пальцами по преподавательскому столу, преподаватель откидывал нервным взглядом пустую аудиторию, пытаясь отыскать спасение от пугающей его вездесущей напасти по имени «Аякс». Чжун Ли с самого начала пытался заставить его уйти. Требовал невозможного. Выдвигал нереалистичные условия. Но Аякс, вопреки ожиданиям, действительно пытался соответствовать мнимому «идеалу» партнера. Умудрялся учиться на «отлично», несмотря на усложненные критерии оценивания. Продолжал счастливо улыбаться, даже когда челюсть сводило судорогами от усилий, а на душе скребли кошки. По утрам вместе приносил чай — всегда разный. Он нарочно вставал заранее, чтобы объехать половину города в поисках чего-то экзотического, «стоящего внимания его возлюбленного. Как ни отрицай — рыжеволосое «недоразумение» было слишком упертым, чтобы избавиться от него так просто. И все же... — Хорошо, — он потер переносицу — неуклюже, едва не ткнув пальцем себе в глаз, — я понимаю, почему ты не хочешь отвечать. Просто... — он запнулся, шумно вдохнул и повел носом. — Нет, все же ничего «простого» в этом нет. Мне еще есть что тебе сказать. Но эссе на три листа формата А4 в одинарном интервале на тему «Почему я расстроен?» звучит слишком жестоко. Если ты считаешь, что эти отношения тебе не подходят, то будь по-твоему. Я не могу тебя винить. Чжун Ли хотел, чтобы Чайлд винил его. Потому что после его ухода в ушах зазвенело, а во рту пересохло. Аякс не злился. Аяксу было больно. Но он не желал той же боли другим, и от этого в голову начинали лезть мысли, которых быть не должно было. Аякс переживет это. Воссияет вновь, вернет себе самодовольную ухмылку и продолжит жить. Но Чжун Ли, рассматривая дрожащие пальцы, впервые в своей жизни не знает, что делать с образовавшейся в груди пустотой.