Танец на краю Бездны

«Страх — это первое из чувств, и он никогда не покидает нас».

(Эдгар По, «Предчувствие».)

***

      Энид встречает первый день нового учебного года, прижавшись лбом к холодному зеркалу в женском туалете частной школы «Невермор». Стекло едва заметно вибрирует под кожей – будто где-то за кирпичной стеной бьётся сердце этого древнего здания.       Она дышит так, как учили в лагере: сперва медленный, глубокий вдох – до тех пор, пока лёгкие не упрутся в рёбра, растягивая их, словно металлические заклёплки. Затем – короткий, резкий выдох.       Раз…       Воздух, пропитанный сладкими нотами дорогих духов, наполняет мешочки в груди.       Два…       Кислород застревает в альвеолах, насыщая кровь. В следующую долю секунды она побежит по сосудам – к сердцу, мозгу, кончикам пальцев.       Три…       Энид выдыхает.       Её тонкие, длинные пальцы скользят по бледной коже, осторожно ощупывают, пересчитывают рёбра под тканью школьной рубашки. Это её тело. По крайней мере, оно принадлежало ей последние семнадцать лет. Но сейчас кажется чужим – будто перед зеркалом стоит не она, а кто-то другой.       Но кто-то такой же бледный и слабый.       Кто-то такой же отвратительный.       Пальцы замирают на левом запястье – там, где под кожей будто пойманная бабочка трепещет пульс.       Психотерапевт советовал ей каждый день прикасаться к себе. Говорил, что это напомнит, насколько тело хрупкое, и поможет научиться о нём заботиться. По крайней мере, такова была его задумка.       Но сейчас, глядя на свои руки, Энид чувствует лишь жгучую ненависть – к каждой клеточке, к каждому шву, к тому, кому принадлежит это тело.       К себе.       – Эй, – голос Йоко врывается в тишину, а следом открывается дверь. Подруга появляется на пороге, с любопытством оглядывает Энид и пытается поймать её взгляд. – Я думала, ты утонула.       Энид машинально растягивает губы в улыбке – привычка, выработанная годами.       – Просто задумалась, – отвечает она тихо.       – Ладно, – протягивает Йоко с ноткой недоверия, но настаивать не решается.       Стряхнув с пальцев холодные капли, Энид разворачивается на каблучках своих лоферов, и вместе с Йоко они выходят в переполненный подростками коридор. Где-то в углу её братья устраивают очередную драку с оборотнями из параллельного класса за какую-то ерунду, сирены шутки ради околдовывают своими трелями случайных прохожих. Когда они проходят мимо, Дивина успевает перехватить Йоко, чтобы поцеловать её в губы, и оборотень по привычке опускает голову.       Холодок пробегает по коже даже под плотной тканью пиджака.       Она оборачивается, чтобы посмотреть на братьев, но те слишком увлечены своей вознёй. Кулаки мелькают в воздухе, смех смешивается с рычанием – и всё это кажется таким далёким, словно происходит в другом измерении. К счастью.       – Детка, – мурчит сирена, растягивая гласные, как бабл-гам. Бьянка — главная из них – закатывает глаза с нарочитым раздражением, но в уголках губ прячется усмешка. – Энид? Воу… Где ты была всё лето, волк?       – То здесь, то там, – отмахивается Синклер. Проще так, чем признаваться, что у неё снова не получилось. Чем объяснять, почему три месяца адских тренировок в лесах Канады, постоянный голод и обломанные до кутикул ногти не принесли ничего, кроме горького привкуса поражения на языке.       Всё ещё человек. Всё ещё разочарование.       – Аякс спрашивал о тебе, – Дивина играет бровями, и в её голосе звучит намёк, от которого Энид невольно морщится.       Аякс милый. Немного рассеянный, застенчивый и слишком привязанный к своему лучшему другу. Но, в отличие от большинства оборотней, он не пытается при каждой встрече схватить её за задницу – чего уже достаточно, чтобы считать его хорошим парнем. Идеальный кандидат для первых отношений. Тем более что все их общие друзья уверены: им давно пора быть вместе. А Энид не привыкла идти против мнения большинства – это проще, чем спорить, объяснять, почему ей не хочется этого «идеального» сценария.       Когда трели школьного звонка разносятся по коридорам, Энид набирает побольше воздуха в грудь, словно перед прыжком в ледяную воду, и направляется к кабинету директора.       Она потратила часы, продумывая этот день до мельчайших деталей: заготовила фальшивые истории о лете у родственников в Сан‑Франциско, отрепетировала сравнительно искреннюю улыбку – ту, что не доходит до глаз, но, кажется, всех устраивает.       Так как все три месяца Энид провела в лагере, где не было даже спутникового телефона, большая часть её документов на этот учебный год осталась незаполненными.       – Я сохранила для вас по одному месту на каждом курсе, – сообщает директриса Уимс, раскладывая на столе бумаги с планами занятий и учебной нагрузкой. Её движения чёткие, почти механические, но в глазах мелькает что‑то тёплое – будто солнечный луч, пробившийся сквозь тучи. После дежурной улыбки Энид женщина осторожно касается её руки – лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по спине бегут странные мурашки. – Всё в порядке, Энид? Мой секретарь пытался связаться с вами всё лето, но ваша мать говорила, что вы недоступны.       – Я была в лагере.       – О… – брови директрисы удивлённо поднимаются, и во время этой короткой паузы Энид чувствует, как между ними вырастает невидимая стена. Едва ли женщина знает, что такое конверсионный лагерь для оборотней. Но понимает: если до подростка не получается дозвониться всё лето, он явно не проводит время с друзьями.       Лагерь – пот, кровь и слёзы.       Лагерь – постоянные драки за еду и тренировки, которые доводили до нервного и физического истощения.       Лагерь – то, о чём Энид никогда больше не хочет вспоминать.       – Не слишком ли большая нагрузка? – спрашивает директриса, изучая бумаги Синклер с прищуром, будто пытается разглядеть что‑то за строчками расписания.       Энид пожимает плечами. У неё на три предмета больше, чем требуется по стандарту обучения. Но в отличие от других оборотней ей не приходится каждое полнолуние уезжать из города, чтобы никому не навредить во время обращения. Поэтому, если она не может быть полезна семье в волчьей форме, сделает всё, чтобы ей гордились как человеком.       Пусть это и бессмысленно так же, как наполнять песком дырявое ведро.       – Если вам нужно поговорить со школьным психотерапевтом, мой секретарь может записать вас. И мы ничего не сообщим вашей матери.       – Не стоит.       – Уверены, мисс Синклер?       – Конечно, – и снова дежурная улыбка. Та, что застывает на губах, как маска, и не даёт увидеть, что творится внутри.       На прощание директриса Уимс всё‑таки подсовывает ей визитку школьного психотерапевта. Карточка лежит на ладони, холодная и гладкая, как осколок льда. Энид сама не понимает, почему не решается её выкинуть.       Она пялится на неё, стоя в центре пустого коридора, и даже не замечает девушку, которая на полной скорости идёт в её сторону.       За долю секунды до неизбежного столкновения Энид всё‑таки поднимает голову. Мозг будто назло замедляет передачу мыслей до одной в час – она внезапно забывает, как двигаться. В голове мелькают кадры из фильмов: взрыв, главный герой хватает героиню и валит её на пол, закрывая собой; дурацкие сцены из комедий, когда один падает на другого, и они оказываются так близко, что до поцелуя – один вздох; или как в лакорнах, когда герои поворачиваются, и их лица…       Девушка обрывает её мысли, легко обходя сбоку – движение плавное, почти танцевальное, – и скрывается в кабинете директора.       Сердце начинает колотиться так бешено, что Энид приходится прижаться лбом к стене, закрыть глаза и начать отсчёт до десяти, чтобы успокоиться. Кожа ощущается как слой раскалённого металла, стекающего по телу и сжигающего его изнутри. Пульс учащается до почти критической отметки.       Это паническая атака. Или похоже на неё. Но почему тогда ей так хочется улыбаться? Почему в груди распускается странное, незнакомое чувство – будто где‑то внутри лопнул сосуд, и теперь по венам течёт не кровь, а жидкий свет?       – Мисс Аддамс… – доносится из приоткрытой двери кабинета директора, и её голос выводит оборотня из транса.       «Нужно торопиться на занятиях», – думает она и со всех ног бросается к классу ботаники.

***

      Она снова видит эту девушку, когда Йоко вытаскивает её на обед во внутренний дворик, заставленный каменными столиками. Бьянка в сопровождении свиты уже ждёт их на привычном месте, но взгляд Энид, словно притянутый невидимым магнитом, останавливается не на ней, а на девушке за крайним столиком.       Они определённо одного возраста, но незнакомка ниже как минимум на пять сантиметров. Её густые волосы заплетены в две аккуратные косы, как у школьницы с фотографий времён начала двадцатого века, а глаза, большие и тёмные, напоминают обсидиановые озёра: глубокие, непроницаемые.       Эта осень в Нью‑Йорке выдалась необычно жаркой, но на девушке пальто с фамильным гербом на кармане, водолазка, чёрно‑белый шарф и кожаные перчатки. Она словно создала вокруг себя отдельный климат, выстроила невидимый барьер между собой и остальным миром. Все избегают её, и только Ксавье сверлит незнакомку странным взглядом – изучающим, почти хищным, и оборотень чувствует, как волосы на затылке встают дыбом. Ей это совсем не нравится.       – На кого ты… А, — Йоко, проследив за взглядом Энид, ухмыляется, и в её улыбке мелькает что‑то заговорщическое, будто она уже чем закончится история, которую ей ещё даже не начали рассказывать. – Знаешь её?       – Столкнулась с ней у кабинета директрисы.       Глаза Дивины неожиданно округляются.       – Столкнулась?       – Ну да… я задумалась о чём-то, а потом увидела, что она идёт на меня… кто это?       – Уэнсдей Аддамс. Ты её трогала?       – Извини?       – Прикоснулась к ней? Может, случайно задела рукой или ещё как?       – Нет, она просто обошла меня. Кто она? – повторяет Энид, и в груди зарождается странное любопытство – как лёгкий ветерок перед бурей.       Йоко останавливает свою девушку поднятием руки, её голос понижается до доверительного полушёпота:       – Новенькая. Как видишь, она молчалива, но кое‑кто… – она кивает в сторону Ксавье, – сказал нам, что у неё редкая особенность: может обжечь любого, кто к ней прикоснётся.       – Ты ему веришь? Серьёзно? – спрашивает Энид, но вопрос повисает в воздухе. Предупреждающий кашель Дивины и раздражённый взгляд Бьянки заставляют её поспешно добавить: – Я имела в виду, что его видения не всегда верные. Да и обжигать прикосновением… – Энид неопределённо поводит плечами, и в голове проносится мысль: «Мир изгоев огромен, но я никогда не слышала ни о такой способности, ни о такой аллергии». – Может, у неё какое‑нибудь редкое кожное заболевание?       Йоко пожимает плечами:       – Заболевание или нет, но все держатся от неё подальше.       Энид не знает, почему, но в какой‑то момент они с Уэнсдей одновременно разворачиваются и смотрят друг на друга. Взгляды сталкиваются – словно два подводных океанических течения, мощные и неукротимые, – и жар волнами разливается по всему телу, от головы до кончиков пальцев. В груди что‑то сжимается, будто невидимая рука обхватила сердце пальцами, мешая ему биться.       Она чувствует, как нечто неуловимое, почти осязаемое, тянет их друг к другу, но тут же списывает это на вьетнамские флэшбэки о том, как жила до знакомства с Йоко и поступления в Невермор: быть единственной необратившейся в стае – всё равно что быть новенькой со странной кожной болезнью, изгоем, которого обходят стороной.       Оборотень даже пытается улыбнуться ей – робко, почти незаметно, – но лицо Уэнсдей остаётся непроницаемым, как маска из чёрного мрамора. Ни намёка на ответ, ни тени эмоции.       – Не надейся, – бросает Бьянка, и её голос звучит резко, как щелчок кнута.       Энид поворачивается к ней:       – В каком смысле?       – Ты любишь возиться с лузерами, но Аддамс — не лузер. Она — та ещё сука. Поверь, я хорошо разбираюсь в людях.       Энид закатывает глаза.       «Сука»? Серьёзно?       Бьянка вообще видела эту девушку? Она выглядит такой очаровательно маленькой, что хочется спрятать её в карман, а это пальто на размер больше превращает её в человеческую версию рисунка‑чиби – хрупкую, почти нереальную. Как она может кому‑то угрожать? Бред!       – Не подходи к ней, Синклер. Я серьёзно, – повторяет Бьянка, и в её голосе звучит твёрдость древнего айсберга.       – Ага, – улыбается Энид, и все за столом, включая саму Бьянку, понимают: она точно подойдёт к этой девушке. Подойдёт – и, возможно, впервые за долгое время, сделает что‑то не потому, что так надо, а потому, что этого хочет её сердце.