Медвежья услуга

      Август радовал своим теплом, даря яркие лучи солнца, которые витиеватыми узорами пробивались сквозь густую крону огромных деревьев на маленький невзрачный дом. Неподалёку располагался небольшой пруд, отражающий эту умиротворяющую картину. Вода блестела, словно зеркало, отражая переливы разных узоров под вздохи играющего ветра.       Джек Краузер без будильника встал ровно в четыре часа утра — одна из многих привычек прошлой жизни, от которой так просто не избавиться. До ночи он охотился на заклятого врага, которого уже долгое время высматривал. С первого дня пребывания здесь он возненавидел бурого медведя, укравшего половину запасов еды. Да и ладно еды — он разбил и вылакал дорогущую бутылку бренди!       — Долбанный Винни‑Пух, только покажись мне на глаза! — сквозь зубы прошипел мужчина, представляя наглую медвежью морду, что когда‑то бросила ему вызов. В голове уже возникал образ чучела из его головы в гостиной и отличного коврика из шкуры. Месть будет сладкой, как мёд.       Джек умыл лицо холодной водой и на мгновение задержался у собственного отражения. Сейчас он скорее походил на Робинзона Крузо, только Пятницу ему заменял медведь‑алкоголик. Недельная щетина и круги под глазами украшали его лицо, делая его похожим на какого‑то отшельника. Вообще, он сейчас вёл затворнический образ жизни. Оставил городскую суету далеко позади — вместе со своими давними знакомыми, семьёй и прежней жизнью, которая сейчас казалась каким‑то полузабытым сном.       Выпив крепкий кофе, он попытался настроить радио на нужную волну. Но все попытки оказались тщетными — ловила только детская станция. Кнопка выключения, как назло, залипла, и поэтому мужчине пришлось смириться с тем, что его утренняя тренировка пройдёт под сказку о трёх медведях. От этого у него только задёргался глаз спустя пару минут. Радио «ушло» в стену, прекратив играть, а Краузер продолжил уже в оглушающей тишине.       И зачем он всё это продолжает? Бесконечные тренировки, строгий режим… Ни дня без отдыха. После отстранения от службы у него как будто отобрали единственное, чем он жил. Бросили в мир, который не был предназначен для человека, прошедшего через настоящий ад. Всё слишком спокойное, монотонное — до тошноты. Тем не менее он по‑прежнему методично выполнял всю программу, шлифуя до идеала навыки, которые, возможно, никому уже не пригодятся. Стальная дисциплина и жажда совершенства не оставляли ему ни малейшего выбора. Это стало неотъемлемой частью его жизни. Скорее даже её смыслом. Единственным.       После часовой разминки на всё тело Джек вышел на улицу, в очередной раз ударившись о проём двери и тихо выругавшись. Дом его покойных дедушки и бабушки, которые были раза в два ниже самого мужчины, явно не подходил для людей ростом под два метра.       Краузер жил здесь уже три месяца, но по ощущениям прошло уже пару лет. Ему не хватало сложнейших заданий, при исполнении которых всегда был большой риск не вернуться домой. Не хватало строгой дисциплины и даже отвратительных сухих военных пайков. Но больше всего он скучал по банальному человеческому общению — хоть с кем‑то. Вернуться обратно в город он не мог: слишком много воспоминаний и людей, которые, пускай и ничего не говорили, но явно ненавидели его за провал последней операции. Город стал для него кладбищем — каждое знакомое лицо напоминало о тех, кого он не смог уберечь.       Семьи умерших солдат словно преследовали его на каждом шагу. Одна женщина, узнав, что её сын больше не вернётся оттуда, сошла с ума и видела его окровавленный призрак везде, куда бы ни посмотрела. Он разговаривал с ней, говорил, что ему невыносимо жаль. Позднее Джек узнал, что та выдрала себе глаза ногтями, и её увезли в психиатрическую больницу. Её безумие стало зеркалом его собственного. Он тоже чувствовал себя словно слепым, блуждающим в темноте собственной вины.       На самом деле мужчина нередко видел призрачные силуэты своих погибших товарищей. Иногда эти видения приносили странное облегчение — будто он снова не один. Но чаще от них становилось только хуже. Бывало, он просыпался в липком поту, и перед глазами, словно заевшая киноплёнка, прокручивались обрывки кошмаров: вот напарник корчится в пламени, вот деревенская девочка, не подозревая беды, поднимает гранату, брошенную им в дом, который казался пустым… Вспышка. Крик. И — тишина. А потом — только рука. Её рука. В пальцах — обгоревший плюшевый мишка, который она так и не выпустила даже в момент смерти.       Джек покосился на свою изуродованную руку — шрамы натянулись при малейшем движении, и боль, тупая, но настойчивая, сразу же разлилась по предплечью, подбираясь к плечу. Он безнадёжно проглотил таблетки — знал, что при такой боли они едва ли заглушат даже десятую часть мучений. Устроившись у пруда, он привалился спиной к шершавому стволу старой ивы. В тёплом воздухе плыли звуки: негромкое пение птиц, шорох листвы на ветру, стрекот сверчков где‑то совсем близко, в густой траве. Он уже начал проваливаться в тяжёлую полудрёму, мечтая хоть ненадолго восстановить силы перед новой охотой, — и вдруг резко выпрямился, уловив вдалеке отчаянные крики.

***

      Леон шёл по еле заметной тропинке уже несколько часов, особо не надеясь найти подходящее для ночлега место. На открытых руках и шее расцветали свежие красные полоски от ногтей — уже спустя пару минут нахождения в лесу его обкусали все комары и мошки, которые, казалось, только и могли существовать. За спиной болтался потрёпанный рюкзак, в который было накидано первое, что попалось под руку: пара носков, смятая пачка печенья, фонарик с садящимися батарейками — всё, что успел схватить, выбегая из дома.       Лес вокруг становился всё гуще, тени — всё темнее. Ветви сплетались над головой, словно пытаясь отрезать его от неба, а тишина давила на уши. И чем глубже он уходил, тем сильнее ощущал, как эта тишина вторит тому, что творилось у него внутри: потерянности, одиночеству, бесконечному лабиринту без выхода.       Он часто сбегал сюда — в этот лес, где хотя бы на время можно было забыть, каково это — возвращаться туда, где дышать страшно. Его «дом» давно перестал быть убежищем. Он всё чаще становился проходным двором для совершенно незнакомых ему людей, которые либо игнорировали парня, либо смотрели на него так, словно хотели убить или раздеть. Или всё сразу — неизвестно в какой последовательности.       Сбежать к друзьям? Бесполезно. Они держались рядом только потому, что жили по соседству, но их дома были такими же ловушками — с криками за закрытыми дверями, с тяжёлым запахом недосказанности и страха. Ни у кого из них не было настоящего убежища — лишь обитель страха и боли, пропитанная непрекращающейся гнетущей атмосферой.       Он мог бы попробовать снова сбежать к своей бывшей учительнице, у которой пару раз ночевал лет в двенадцать. Она бы не стала задавать лишних вопросов и всё бы поняла и приняла. Но парню было слишком стыдно идти к ней уже совершеннолетним. Да и не факт, что она до сих пор живёт в том же доме. Даже не факт, что она вообще ещё жива — ведь ещё в начальных классах она уже казалась ему старой.       И снова это чувство: будто он не просто заблудился в лесу, а потерялся где‑то гораздо глубже — в бесконечном лабиринте, где каждый коридор вёл к новой развилке, а выход, если он и существовал, был скрыт за поворотом, который он всё время пропускал.       Кеннеди прекрасно знал, что первое, о чём нужно позаботиться, — это ночлег и еда. Вот только спать он, похоже, будет на земле, укрываясь максимально тонким пледом, который ещё не до конца успела съесть моль. А есть ему придётся сухие хлопья — единственное, что он смог найти в пустом доме, кроме мешочков с белым порошком и шприцев с неизвестной жидкостью. Пару раз он пытался поймать что‑нибудь на обед своими руками, но все попытки оказались тщетны: вся живность моментально разбегалась от него.       Леон в очередной раз бросил нож в пробегающего мимо зайца, но тот лишь слегка задел его шерсть и воткнулся в ствол дерева. Парень подошёл, чтобы забрать нож, и увидел неподалёку куст с малиной, которую не ел уже очень давно. Он закинул горсть ягод прямо в рот и тут же начал пережёвывать, ощущая, как что‑то начало шевелиться. Остальное он горстями положил в карманы, радуясь такой находке. Но улыбка быстро сползла с его лица, стоило ему встать и нечаянно задеть головой ветку — и встретиться взглядом с жёлтыми глазами. Змея тут же зашипела — скорее от испуга, чем от агрессии, — и приготовилась накинуться в любой момент. Кеннеди лишь на пару секунд замешкался, что чуть не стоило ему болезненного укуса, и тут же метнул нож в её сторону. Тот пригвоздил её к стволу дерева, проткнув голову насквозь.       — Всё равно тут безопаснее, чем дома, — усмехнувшись, прошептал парень.       Хищница ещё пару минут извивалась, словно не понимая, что получила смертельный удар, а потом замерла с остекленевшими глазами. Леон осмелился подойти к ней только через пять минут, вспоминая наставления отца о том, что даже убитая гадюка может укусить. Он забрал трофей, радуясь такому улову: хотя бы какая‑то еда на ужин готова.       Ножом он мастерски орудовал чуть ли не с самого детства. С завистью смотрел на отца — как тот мастерски им орудовал, попадая в цель с максимально большого расстояния, иногда даже с завязанными глазами. К десяти годам у Леона на руках было множество порезов — глубоких и не очень. Но мальчик гордился ими. Мама же, постоянно обрабатывая новые порезы, отчитывала их обоих: ведь её сын был ещё слишком мал для подобных игр. Как бы он хотел вернуть то время, наполненное детской наивностью! Посоревноваться с отцом, которого не видел уже больше половины жизни, показать новые трюки, которые разучил. Сейчас всё иначе. Нож ему нужен не для тренировок, а скорее для выживания.       Солнце перестало так беспощадно жечь и уже готовилось садиться, но парень был к этому совсем не готов. По пути он насобирал хвороста для костра и теперь внимательно смотрел на ветки перед собой, ожидая новой угрозы. Выйдя на небольшой участок без деревьев, Кеннеди наконец присел на траву и выдохнул с облегчением. Он любил выбираться на природу и в последнее время делал это всё чаще. Когда он возвращался домой, его пропажи обычно даже не замечали. И всё начиналось по‑новой: снова просьбы быть хорошим мальчиком и держать рот на замке, не грубить незнакомцам и терпеть, если те трогали его ниже пояса своими сальными руками.       Леон поёжился от пробегающих мурашек по спине из‑за недавних воспоминаний и принялся разжигать костёр. Достал зажигалку, которой было лет больше, чем ему самому, и попытался поджечь собранный в кучу хворост. Но попытки оказались безрезультатными — пламя сверкнуло лишь на мгновенье и навсегда погасло. Газ закончился в самый нужный момент.       Не желая сдаваться и питаться только ягодами, Кеннеди порылся в рюкзаке в поисках спичек и удивился своей удаче — он нашёл сразу два коробка. Правда, на этом его удача закончилась. В одном коробке он обнаружил белый порошок и положил его обратно, а в другом — две спички. Парень зажёг одну и, прикрывая рукой от ветра, поднёс к веткам. Но каким‑то образом смог только обжечь себе пальцы — хворост, в свою очередь, даже не начал тлеть. В этот момент на его голову прилетело что‑то маленькое, и он увидел наверху белку, которая, судя по всему, уронила на него орех. Леону даже показалось, что грызун таким способом насмехается над ним, поэтому он взял жёлудь и запульнул в её сторону, зло назвав ту меховой мордой.       Вторая попытка развести костёр оказалась успешной, и Кеннеди даже смог от последней спички поджечь сигарету, которых, между прочим, тоже осталось не так много. Вообще, курил он редко — скорее был пассивным курильщиком. Но иногда его тянуло максимально сильно, прямо как сейчас. Стоило затянуться — и все неприятные мысли ненадолго испарялись, словно выходя вместе с дымом. Зажав сигарету между зубами, парень принялся разделывать змею. Снял с неё кожу, выпотрошил и начал нанизывать на небольшую железную шпажку, которую нашёл в портфеле. На ней уже побывали и лягушки, и небольшие рыбы, которых он смог поймать заточенной с одного конца веткой.       Змея — не самое противное, что он ел. Гораздо ужаснее то, что ему в детстве давала соседка, когда родители уезжали по делам и оставляли его с ней. Её коронное блюдо — овсяная каша, которая была наполнена почти незаметными личинками. Парень в тот момент сделал вид, что всё съел, но на самом деле незаметно выкинул угощение в окно.       Мясо рептилии оказалось немного жёстким, но очень вкусным, а главное — сытным. Леон отложил пару кусков на завтрашний день и принялся готовиться к не самой лучшей ночи. Он постелил на траву плед и укрылся им же почти с головой, чтобы его не атаковали комары. Проверил телефон и, не удивившись, не обнаружил ни одного звонка или хотя бы сообщения. Сообщения от старушки с первого этажа он принципиально не открывал, так как обычно она присылала какой‑то бред про секту, в которой состоит, или милые видео про котиков. Котов парень не любил — точнее, не любили они его, стараясь моментально разодрать ему лицо.       Незаметно для себя Кеннеди провалился в тревожный сон, видя знакомые силуэты, которые уже нигде не увидит, кроме как на фото. Да и тех осталось слишком мало. Сохранившийся после быстрого переезда фотоальбом он хранил под матрасом, просматривая их в те ночи, когда становилось максимально тяжело. Запирался в своей комнате, передвигая комод к двери, чтобы уж точно чувствовать себя хотя бы немного в безопасности..       Такие родные очертания снов сменили грубые, от которых постоянно веяло опасностью. Дышать стало почти невозможно — и Леон проснулся уже утром, судорожно сжимая плед рукой. Костёр давно погас, но от углей всё ещё тянуло тёплым, тягучим ароматом жжёной древесины и влажной от росы листвы. Леон не сразу открыл глаза, решив немного полениться. Всё равно торопиться некуда и незачем.       Но судьба, видимо, имела какое‑то извращённое чувство юмора и не собиралась давать парню передышки. В кустах неподалёку что‑то зашелестело — толстые ветви заскрипели, безжалостно ломаясь под чьим‑то весом. Сначала из зарослей высунулась морда зверя: мокрый чёрный нос задвигался, принюхиваясь, жёлтые глаза блеснули в полумраке. Медведь обнюхивал рюкзак Леона, заинтересованно фыркал, втягивая запахи еды. Лапа с длинными, изогнутыми когтями выхватила пакет с хлопьями, тут же порвав его и рассыпав содержимое по траве. Зверь тут же принялся к трапезе, шумно хрустя снеками.       Хлопья быстро надоели хищнику. Он замер, повернул голову — и вдруг увидел парня, всего в паре метров от себя. Медведь медленно поднялся на задние лапы, возвышаясь над Леоном чуть ли не в два раза. Мощная грудь, бугры мышц под лоснящейся шерстью, оскаленная пасть с жёлтыми клыками — всё это на долю секунды парализовало юношу. Зверь зарычал — низко, утробно, так, что у Леона застучало в висках — и ринулся вперёд, ломая кусты и землю тяжёкими лапами.       Кеннеди мгновенно очнулся от оцепенения и бросился бежать, не оглядываясь. Уши заложило от шума — и лишь через мгновение он понял, что это его собственный крик рвётся из горла, хриплый и надломленный. Он чувствовал, как тяжёлые шаги медведя настигают его, слышал треск сучьев под когтистыми лапами. Шансов оторваться не было — лес вокруг был слишком густым, корни деревьев то и дело цеплялись за ботинки, заставляя спотыкаться.       Он запнулся о торчащий из земли корень — и полетел лицом вниз, больно ударившись коленями об острые камни. Мгновенно перевернулся на спину, вжался в землю, глядя вверх. Медведь был уже в трёх шагах — его пасть раскрылась в рычании, слюна капнула Леону на лицо. Хищник занёс лапу, когти блеснули в лучах утреннего солнца и начали расправляться со своей жертвой, оставляя глубокие борозды. Из ран брызнула кровь, заливая все вокруг. Парню резко стало холодно, ноги вовсе казались не его - ватными, обездвиженными. Он даже не чувствовал боли, звуки резко ушли на второй план. На переднем осталось только одно - желание чтобы это поскорее прекратилось. Он прикрыл глаза и тут же появилась ассоциация с тем днём, когда его душу так же растерзали и выкинули в первую попавшуюся мусорку. Тогда тоже время словно замерло. Раздался оглушительный выстрел.       Грохот разорвал тишину, эхом отскочив от стволов деревьев. Медведь взревел — не от ярости, а от боли, — и отшатнулся, мотая головой. Из раны на шее хлынула тёмная кровь. Зверь поспешил скрыться там, откуда мгновение назад.оставляя за собой бордовый след. Но опасность не миновала: вдалеке, сквозь заросли, пробирался ещё кто‑то — силуэт, слишком крупный для человека, с низко опущенной головой и пригнутым телом. Зверь двигался бесшумно, но его присутствие ощущалось как давление, как холод вдоль позвоночника.       Леон, из последних сил цепляясь за реальность, понял: это конец. Кровь текла по плечу, затуманивая взгляд, дыхание вырывалось рваными хрипами. Он закрыл глаза, смирившись с тем, что сейчас всё закончится… и провалился в темноту.