mise-en-scène

***

В их квартире пахло дождём и ванильными свечами, которые Казуха зажигала каждый вечер, потому что где-то вычитала, что это «создаёт атмосферу». Сакура подозревала, что на самом деле Казуха просто любила смотреть, как огонь отражается в полировке старого комода, доставшегося им от прошлых жильцов, которые, кажется, тоже пытались создать здесь что-то настоящее, но сдались и уехали в пригород. Сакура сидела на краю кровати, чувствуя, как кружево чулок впивается в кожу чуть выше колена. Она ненавидела чулки. Обычно. Но не сегодня. Сегодня это была часть сценария. Казуха вошла в комнату бесшумно, как кошка, которой она не была, но на которую иногда пыталась быть похожей, потому что Сакура однажды сказала, что кошки — это единственные существа, которые действительно понимают концепцию личных границ. Она остановилась в дверях, прислонившись плечом к косяку. На ней была простая белая рубашка, расстёгнутая на две верхние пуговицы, и чёрные брюки. Волосы рассыпались по плечам, чуть влажные после душа. — Неплохо, — сказала Казуха, глядя на чулки. — Но ты должна злиться. — Я злюсь, — ответила Сакура, стараясь, чтобы голос звучал холодно. Получалось плохо, потому что Казуха смотрела на её ноги так, будто видела их впервые. — Нет, — Казуха отлепилась от косяка и подошла ближе. — Ты злишься на меня. Я опоздала. На два часа. У меня была встреча. С красивой девушкой. — С кем? — вырвалось у Сакуры раньше, чем она успела подумать. Казуха улыбнулась. Медленно, как в слоумо. — Видишь? Уже лучше. Ревность. Правильная эмоция. Она села рядом на кровать, но не касаясь. Между ними оставалось сантиметров десять воздуха, нагретого их дыханием. — Ты опоздала, — повторила Сакура уже по-настоящему. — Я ждала. — Я знаю, — голос Казухи стал мягче. — Прости. Но сейчас я здесь. Она протянула руку и коснулась пальцами кружева на бедре Сакуры. Не скин-шип, а именно касание к ткани. К предмету. К символу. — Красивые, — сказала Казуха. — Для кого? — Для себя, — отрезала Сакура по сценарию. — Врёшь. Казуха наклонилась и поцеловала её в шею. Сначала просто прикосновение, потом чуть сильнее, втягивая кожу. Сакура закрыла глаза. В этой игре было одно правило: они никогда не знали, где кончается роль. — Что у тебя в кармане? — спросила Сакура, чувствуя, как ткань брюк Казухи давит ей на бедро. — Ничего особенного, — Казуха отстранилась и вытащила предмет. Шёлковая лента. Чёрная. Длинная. Метра полтора. Сакура узнала её — это была завязка от халата Казухи, который та купила в секонд-хенде в Токио, потому что «у старых вещей есть душа». — Ты серьёзно? — Сакура подняла бровь. — А ты против? — Казуха смотрела ей прямо в глаза, накручивая ленту на пальцы. Этот жест гипнотизировал. Лента обвивала кожу, стягивала, освобождала. Сакура молчала. Она не была против. Она была против только одного — собственной уязвимости, которую эта игра обнажала каждый раз. Казуха поняла. Она всегда понимала. — Не надо ничего говорить, — прошептала она, касаясь губами угла губ Сакуры. — Просто будь здесь. Со мной. Казуха действовала медленно, как будто снимала документальное кино о том, как раздеть женщину, которую любишь больше жизни, но не имеешь права в этом признаться, потому что тогда игра закончится. Сначала она стянула с Сакуры футболку. Под ней ничего не было. Казуха выдохнула, задержала дыхание, выдохнула снова. Она смотрела на неё так, будто видела впервые в жизни, будто Сакура была не её девушкой уже два года, а случайной незнакомкой в баре, с которой ей невероятно повезло уйти. — Ты дрожишь, — заметила Казуха. — Холодно, — соврала Сакура. Казуха улыбнулась и провела ладонями по её плечам, согревая. Ладони были горячими, сухими, уверенными. — А теперь? — Теплее. Казуха опустилась на колени. Прямо на пол, перед кроватью. Сакура смотрела на неё сверху вниз и чувствовала себя одновременно королевой и жертвой, которую привели на заклание. — Дай ногу, — попросила Казуха. Сакура подчинилась. Казуха взяла её ступню в ладони, погладила подъём, потом медленно, очень медленно, провела пальцами по чулку вверх, от щиколотки к колену, к бедру. Кружево цеплялось за шероховатости её кожи, создавая микро-разряды статического электричества, которые Сакура чувствовала всем телом. — Ты знаешь, что я люблю в тебе больше всего? — спросила Казуха, не отрывая взгляда от своей руки, путешествующей по ноге. — Что? — Твою честность. Даже когда ты врёшь. Сакура хотела ответить, но Казуха в этот момент коснулась губами её колена, и все слова исчезли, стёрлись, растворились в этом жесте. Поцелуи были лёгкими, как крылья бабочек, о которых пишут в плохих стихах, но которые на самом деле просто машут, потому что им надо лететь. Казуха целовала внутреннюю сторону бедра, чуть выше чулка, потом край самого чулка, резинку, оставляющую след на коже. — Сними их, — выдохнула Сакура. — Нет, — Казуха подняла голову. — Они красивые. Ты в них красивая. — Но… — Тихо. Казуха встала, наклонилась и поцеловала её в губы. Глубоко, требовательно, забирая дыхание. Руками она гладила бёдра Сакуры, сжимала ягодицы, вжимая её в себя. Когда они оторвались друг от друга, в комнате было слышно только их тяжёлое дыхание и дождь за окном, который барабанил по стеклу в ритме, похожем на сердцебиение. — Ложись, — сказала Казуха. Сакура легла на спину, глядя в потолок. Казуха взяла ленту. — Руки. Сакура послушно протянула руки над головой. Казуха привязала их к изголовью кровати. Не туго, скорее символически. Освобождающая несвобода. — Слишком слабо, — заметила Сакура. — А ты дёрнись. Сакура дёрнулась. Лента держала. — Видишь? Я знаю узлы. Меня дед учил. Он был моряком. — Твой дед был учителем литературы. — Значит, врёт мне память, — Казуха улыбнулась, но глаза остались серьёзными. — Какая разница. Главное — результат. Она снова опустилась между ног Сакуры. Чулки блестели в полумраке, отбрасывая блики на бледную кожу. Казуха коснулась пальцами промежности через тонкую ткань трусиков. Сакура выгнулась. — Мокрая, — констатировала Казуха. Голос ровный, как у врача на приёме. — Заткнись. — Грубо. Казуха отодвинула ткань и вошла в неё пальцами. Медленно, по миллиметру, чувствуя, как мышцы сжимаются вокруг неё, приветствуя, требуя. Сакура закусила губу, запрокинула голову. — Смотри на меня, — приказала Казуха. Сакура посмотрела. В глазах стояли слёзы. Не от боли. От переполненности. Казуха двигалась ритмично, нежно, не ускоряясь. Она знала тело Сакуры лучше, чем своё собственное. Знала, где нажать, где замереть, где ускориться, чтобы та сошла с ума. — Можно я… — начала Сакура. — Нет, — перебила Казуха. — Ещё нет. Казуха вынула пальцы. Сакура застонала от потери, дёрнула руками, но лента держала. — Тс-с, — Казуха погладила её по животу успокаивающе. — Я здесь. Я никуда не ухожу. Она оглядела комнату. Взгляд остановился на туалетном столике. Там лежала помада. Красная. «Dior». Сакура пользовалась ей только по особым случаям. Казуха встала, взяла помаду, вернулась к кровати. — Ты что задумала? — голос Сакуры дрогнул. — Исследование, — ответила Казуха, откручивая колпачок. — Предметов и их свойств. Она провела помадой по внутренней стороне бедра Сакуры. Красная линия на бледной коже, рядом с чёрным кружевом. Контраст, от которого перехватило дыхание. — Холодно, — выдохнула Сакура. — Знаю. Казуха рисовала на её коже. Абстракцию. Линии, завитки, круги. Она не думала, что делает, просто водила помадой, как кистью, слушая, как меняется дыхание Сакуры. Потом она наклонилась и лизнула красную линию. Язык скользнул по коже, стирая помаду, оставляя влажный след. Сакура задохнулась. — Ты с ума сошла, — прошептала она. — Давно, — согласилась Казуха. — Ты просто не замечала. Она продолжала слизывать помаду, медленно, тщательно, уделяя внимание каждому миллиметру кожи. Когда она добралась до самого верха бедра, Сакура была уже на грани. — Пожалуйста, — выдохнула она. — Хватит игр. — Хватит, — согласилась Казуха. — Игр хватит. Она поднялась выше и вошла в неё языком. Сакура закричала, закусив свободную руку, потому что связаны были только запястья, а локти оставались свободны. Казуха не останавливалась. Она пила её, вдыхала, чувствовала, как напряжение нарастает, как мышцы сжимаются, как Сакура выгибается навстречу. — Сейчас, — выдохнула Казуха в самое чувствительное место. — Давай. Сакура кончила с тихим всхлипом, выгнувшись до хруста в позвоночнике. Волны накрывали её одну за другой, и Казуха не останавливалась, продлевая, углубляя, пока последние содрогания не затихли. Они лежали в темноте. Казуха развязала ленту и теперь массировала запястья Сакуры, хотя следов не осталось. — Я люблю тебя, — сказала Сакура в потолок. — Я знаю, — ответила Казуха. — Это не по сценарию. — Знаю. Тишина. Дождь усилился. Где-то вдалеке завыла сирена — скорая или полиция, вечный саундтрек большого города, который никогда не спит, потому что боится, что во сне его увидят настоящим. — А если бы я была другой? — спросила вдруг Сакура. — Если бы мы встретились не тогда, не там? Если бы я не носила чёлку и не смотрела фильмы, которые ты любишь? — Ты бы мне не понравилась, — честно ответила Казуха. — Почему? — Потому что я люблю не тебя. Я люблю ту, которую знаю. Со всеми её ролями, играми, сценариями. Ты — это всё, что ты играешь. И то, что ты не играешь тоже. Сакура повернулась к ней. В полумраке глаза блестели. — А что я не играю? — Это, — Казуха коснулась её щеки. — Сейчас. Когда ты спрашиваешь по-настоящему. — Я всегда спрашиваю по-настоящему. — Нет. Обычно ты спрашиваешь, чтобы услышать ответ. А сейчас ты спросила, чтобы узнать. Сакура молчала. Она думала о том, сколько слоёв в этой женщине, которая лежит рядом, гладит её по руке и говорит такие вещи, от которых хочется плакать и смеяться одновременно. — Знаешь, о чём я думаю? — спросила Казуха. — О чём? — О том, что завтра утром ты снова наденешь маску. Будешь пить кофе с серьёзным лицом, листать ленту, делать вид, что ничего не было. И я сделаю вид, что ничего не было. Потому что мы так договорились. Потому что мы взрослые. — Но? — Но сейчас, в эту секунду, я знаю, что ты настоящая. И этого достаточно. Сакура придвинулась ближе, уткнулась носом в шею Казухи. Та пахла дождём и ванилью. И чем-то ещё. Тем, что не продаётся в магазинах. — Чулки жмут, — пожаловалась Сакура в кожу. — Сними. — Помоги. Казуха села, взяла её ногу в ладони и медленно, бережно, как самую дорогую вещь в мире, стянула чулок. Потом второй. — Так лучше? — спросила она. — Да. — А помада? У тебя всё бедро красное. — Пусть остаётся. Казуха легла обратно, обняла Сакуру, прижала к себе. — Сладких снов, — прошептала она. — Казуха? — М? — Спасибо, что опоздала сегодня. Казуха улыбнулась в темноте. — Я не опаздывала. Я ждал в машине, пока ты наденешь чулки. Я знала, что ты будешь в них. Сакура фыркнула. — Предсказуемая. — Счастливая. За окном дождь перестал. Город замер в ожидании утра. А две женщины лежали в обнимку на кровати, и чулки валялись на полу рядом с красной помадой «Dior», и всё было так, как должно быть в фильме, который никто никогда не снимет, потому что такие вещи нельзя снять — их можно только прожить. Но они привыкли жить в кадре. И это было их личное счастье.

***