Hush Now (You Were Lost but Now You’re Found)

Из забытия Томми выныривает под свой же сломленный стон, со скрипом разлепляя глаза. Тело слабо дёргает, спина врезается в матрас – мягкий до противного под упёртыми в него кулаками. На плечи натянуто одеяло, которое не продерживается там долго: пальцы вяло стягивают ткань, пинают в сторону, дабы хозяин смог перекинуть ногу через край кровати в попытке с оного свеситься. Мышцы живота протестуют на самодеятельность, по внутренностям прогоняет слабость с тошнотой. Разбитый от самого пробуждения, он рывком дёргает себя вперёд и сутулится, сводя челюсти. Устало встряхивает башкой – тщетная попытка взбодриться, – прежде чем оглядеть окружение. Синие стены – обхохочешься какой безобидный выбор для злодейского логова, кровать по ощущениям выйдет покруче его собственной, оставшейся дома. Томми предполагает, что злодеяния нехуёво так приносят, раз подобные условия достаются гостям. Дверь в ванную приоткрыта, а наружу, напротив, вдавлена в стену до щёлочки, прибитая тяжёлым засовом. Он усилием воли взбирается на ноги, пропуская вдох, когда ледяные половицы касаются босых ступней. С опорой на правую из них, Томми начинает свой поход до двери. — Эй... — слабо ударяет в преграду плечами, после пуская в силу и весь остальной вес. Голова стукается с глухим звуком. — Я встал… — Отойди. Томми ворчит, но отступает к ближайшей в зоне доступа опоре, коей оказывается стена. По позвонкам и ниже прокатывается дрожь, вынуждая дёрнуть плечом, потирая подбородок, пока за стеной яростно пищит и трескочет замок. Наконец, с рывком ручки, дверь отворяется. Кровавый Бог клонит голову к плечу, глядит сверху вниз с въевшейся уверенностью. — Ты должен был проспать ещё пару часов, — замечает, не оценив взъерошенного вида. — Да, ну… не судьба, — фыркает Томми без особого запала, силясь шевельнуть пальцами левой руки. — В уставе прописано расцеплять эту хрень, чтобы я мог сходить поссать? — А не тяпнешь? — грохочет Кровавый Бог уже век как вымершую издёвку. — Даже дам лапу, главное пошевеливайся, блять. Плечи точно сводит льдом, когда утянутые позади руки хватают – там же проворачивается металл, прежде чем придёт щёлк. Облегчение мгновенно, практически осязаемо, когда он бережно вытягивает запястья: сперва из обжигающего холода, затем перед собой. Конечности с рёбрами яро протестуют после бесчисленных часов в одном положении. Томми выдыхает, наперебой и опасливо, и облегчённо. — От души, — бормочет, с выраженной хромотой толкаясь от стены и обходя Злодея. Ванная дверь хлопает о побитый косяк. Замка нет, но он со всей беспечностью кладёт на это хуй, одноручно расстегивая ширинку. - Взгляд сам собой вылавливает из зеркала отражение, пока вода рукомойника сбегает по кистям. Томми замирает, хмурясь на заметные перемены: глаза оттянули к скулам тёмные мешки, морщины чертят крест-накрест лицо, а во впадине виска уже почернел громадный синяк. Шапка – тёмно-красная, такая другая при воспоминании о привычной чёрной – одной из рук приспускается на лоб. Он задаётся вопросом, не чудятся ли напротив потускневшие глаза: опустелые и странно стеклянные, будто из склер с белилами вытекла вся жизнь. Это нелепая мысль. - Томми предпринимает героическую попытку свалить по коридору на своих двоих, но не вывозит и трети пути. Пол проваливается из-под ног, вестибулярка смещается, заставляя рыкнуть на выпрыгнувшего из ниоткуда гибрида. Вспышка боли корчит тело, зубы смыкаются вокруг пустоты под маской. Одного ответного рыка достаточно, чтобы он дёрнулся, застывая. Кровь переливается блеском в чужих глазах, сосредоточенных на нём сквозь зазоры розового. — Не путай моё терпение с добротой, Тесей, — гул Кровавого Бога заставляет отпрянуть глубже в тиски. Хватка крепчает от всякого его рывка. — Единственная причина, по которой ты ещё жив, – пропажа Сирены. — Тебе когда-нибудь говорили, что ты дерьмово заводишь друзей? — с придыханием выдавливает Томми. Руки и ноги, да весь организм потрясывает дрожью, очевидно, заметной и Злодею. Тело неохотно покачивается в такт его лёгким шагам. — Они не врали. — По сравнению с кем, тобой? — У меня есть друг, — он машинально защищается, и сердце давит при мысли о Уилбуре, — был, — неуверенно добавляет, моргнув. — Дай угадаю, тоже бросил? Томми давится мерзким звуком из глубин глотки. — Ауч, — не более чем хрип, — удар ниже пояса. - — Знаешь, мир реально осветится, когда мы уйдём ото всей этой херни с наручниками. Тем более, за спиной. — Томми елозит по узкой поверхности, приземляясь лицом в диван. Рывок, движение, тихий пуф – и ноги вырываются на свободу из-под задницы, падая поверх подлокотников. Та же комната, что и вчера, только в разы более зрелищная из его нового положения: крутки в углу дивана с вонзившейся в гладкую спинку щекой. Если честно, больше походит на бункер. Место проектировал слепой. Само по себе пространство широченное: с четырьмя вытянутыми диванами вокруг стола-орбиты, на один из которых Томми и закинули. Правее, на приличном расстоянии, остался Бог Крови – торчащий палец в простой до дрожи кухне, выглядящей так, будто отжила уже даже чужой срок. Холодильник, наполовину скрывший в своих недрах Злодея, какого-то тошнотворно-зелёного оттенка, заставляющего его мозг гореть. Стены не оштукатурены, натурально бетонные и сырые, потому что... да, они, вероятно, стократ ниже уровня земли, беря в расчёт тот же холод, которым насквозь пропитался воздух. Томми переводит дыхание под давящим на рёбра весом, почти врастая в кожаную обивку под собой, плечи то и дело перемещаются в тщетной тяге к удобству. Челюсть падает на подлокотник, чтобы он смог приподняться, щуря на Злодея глаза. — Лимон же сегодня приезжает? — О, так теперь ты беспокоишься о своей ноге? — отвечает Кровавый Бог, выуживая нечто с полок морозилки. Томми настороженно это нечто оглядывает. — Возможно, — наклон вперёд, к краю, — это ведь не пюре? — Картошка – хороший источник клетчатки и антиоксидантов, которые помогают телу функционировать должным образом. — Злодей встречается с ним взглядом. — Тебе бы не помешало. — Как и великое множество других продуктов, — ворчливо возражает Томми, — типа брокколи. Слышал о брокколи? Потому что, по секрету... — Ты заткнёшься, если я дам тебе овощей? Томми захлопывает рот, взвешивая свои шансы. — А рыба есть? — Это не отель. — Это не нет, — оживляется он. — Слушай, разнообразное питание – залог... Кровавый Бог захлопывает холодильник, и Томми тушуется, настороженно сжимаясь. — Брокколи нет. — Хорошо. Злодей осматривает его, с оседлавшей подлокотник головой и тяжелеющими у хребта железками. Красный капюшон низко надвинут на лоб, затеняя очертания очков. — Есть немного болгарского перца, — медленно произносит. Томми моргает, глаза ни на миг не слетают с мужчины. — Болгарский перец вкусный, — изрекает он нерешительно. Кровавый Бог тяжело вздыхает. — Только потому, что до прихода Лимона ещё час. — Понял. — Я больше не буду тебе готовить. — Как скажешь. Взамен прилетают одобрительный хмык и звук по новой распахнувшегося холодильника – на свет показываются оранжевый и красный болгарские перцы. Томми сдвигается, поджимая плечо и к нему же вторую щёку, чтобы понаблюдать за процессом. Проходит совсем немного времени, прежде чем он погрузится в полудрёму, убаюканный звяканьем инструментов и шипением рыбы на сковороде. - Его запястья расцепляют на время еды. Правая рука окончательным решением остаётся забыта на колене, пока левой он бережно орудует по тарелке, отправляя в рот смесь картофельного пюре, рыбы и болгарского перца. На вкус неплохо. — Спасибо, — как отсекает. По Кровавому Богу не скажешь, услышал или нет. Массивный силуэт изваянием вытянулся напротив, заняв соседний диван – правая нога на левом колене, книга распахнута в ладони. Томми тянется к высокому стакану с водой и хватает соломинку. Глаза сами собой прикрываются, пока жидкость стекает в раскалённую глотку. — Не захлебнись, — рекомендует Злодей, кинув на него взгляд. Он допивает всё за раз, отвратительно причмокивая. Кровавый Бог фыркает и возвращает внимание книге. - Томми дремлет, когда наконец появляется Ангел в сопровождении Лимона. К тому моменту он снова полулёжа, прижатый щекой к опоре дивана. Грохот двери заставляет его подскочить на месте. — Давно пора. — Кровавый Бог захлопывает книгу. — Вы должны были быть здесь два часа назад. Томми неловко облизывается, про между прочим радуясь, что никому в комнате не разглядеть слюны на его подбородке. Глаза кисло промаргиваются, взглядом обегая новоприбывших. Лимон запахнут в простую чёрную толстовку на молнии, жёлтый шлем с двумя крошечными отростками, похожими на листву, коронует голову – забрало затемнено и непроглядно. Прикид новый, такой отличный от многослойных накидок, которые Томми видел у него после каждого из сеансов Стража. Сердцу хватает одного пропуска хода, чтобы начать бешено колотить о грудь. По телу пробегает дрожь и кровь, по коже – мурашки, и он съёживается вокруг самого себя, вздыбив шерсть под оскал зубов. Лимон замирает на месте, левая рука зажата в кулак сбоку, вторая... Томми рассматривает его, пока в голове что-то медленно сходится в общую картину, потому что... Страж убил Целителя, помогавшего Дриму... В луже крови осталась одна единственная рука. — Понк? — он недоверчиво выговаривает. Целитель вздрагивает, делая широкий шаг назад. Ангел с Кровавым Богом устремляют на него по взгляду, но Томми больше не обращает на них внимания – брови достигли центра лба, рот нараспашку. — Ты... блять, я... ты жив? — Я не... — с заиканием начинает Целитель, выкидывая перед собой руку. — Я не идиот, — обрывает Томми: возмущение горит по венам, но любопытство перегоняет и его, и кричащую дозу адреналина, — мы же встречались. Когда ты исцелял Дрима, я запомнил. Ты... потому что ты... две недели спустя ты был мёртв, — он моргает, приподнимаясь на диванной подушке, — непохоже, чтобы насмерть, да? — тон сменяется пустым. — Вполне себе живой, работаешь на Синдикат. — Контракт. — Понк немного неуклюже возится с застёжкой, прежде чем стянуть шлем, под которым оказывается маска-триколор, какую Томми и запомнил из больничной палаты. Красный, чёрный, жёлтый – скрывает всё, кроме глаз. — Я... это контракт, — повторяет срывающимся голосом. Его собственный подбородок от этих слов падает, желудок сжимается. — Контракт, — эхом выговаривает Томми, сглатывая. Потому что он знает судьбу целителей, запертых во имя безопасности. Детей забирали маленькими. — Понятно, — выдыхает порядком отстранённо. — Что ж, я счастлив, что мы все тут друг-друга знаем, — протягивает Кровавый Бог, делая шаг в сторону Томми, который вжимается обратно в подушки, — помимо очевидного. Плечи инстинктивно подёргивает. — Ты говорил … — тёмные глаза Понка на миг пересекаются с его, прежде чем метнуться к Злодею. — Говорил, он скрывал одну из травм. — Его нога в плохом состоянии, — поддакивает Ангел, проплывая мимо Целителя в шелесте крыльев. — Я всё промыл и очистил, но гниль успела пустить корни. Понк сощуривается – в поведении происходит видимый сдвиг. Плечи трогает формальность, пальцы цепляют кейс, протянутый ему Ангелом, пока твёрдая походка несёт его к Томми. Над головой того навис Кровавый Бог, словно подначивая рискнуть и что-нибудь да выкинуть. Часть Томми не может нарадоваться. Приятно осознавать, что даже в дерьмовейшем из положений он заслуживает осторожности. В организме по прежнему кипячёный сухпаек из зелий, вызывающих взахлёб то вред, то слабость, а запястье плотно окованно демпфером – но Красный Хаос заработал репутацию не длинным языком. Часть Томми, обратная и логичная до противного, скрипит от раздражения. Он в курсе – одно неверное движение и шквал вопросов покажется щедростью. Зелья, как бы не были проблемны, приходились оправданием, почему он ещё не кастанул родной красный. Путаница в мыслях под градусом жидкого мифа — опасный тандем. — Насколько всё плохо? Томми неохотно сдвигает колени так, чтобы босые ноги свисали с края дивана. Протесты мало что дадут, пока запястья сведены за спиной, будто на убой. — Ты мне скажи, — Ангел хмыкает, усаживаясь на подлокотник едва ли ладонью правее его головы. Томми напрягшись сводит зубы, краюшкой зрения поглядывая за Злодеем. Висящая одежда скорее походит на куртку в зелёно-чёрный тон, чем на что-либо ещё, кольца сверкают с пальцев золотистой ветвью в общем рядке. Одно из крыльев зависло так близко, что, будь свободны руки, Томми мог бы без проблем коснуться мглы... провести по ней собственными пальцами. Зуд в затылке – свора из любопытства и соблазна, несущая за собой один риск. Перо мягко касается кожи там, где свисает с шеи. Томми остервенело цепляется за пух, за его значимость и смысл со вспыхнувшим ощущением Понка, поддевающего перевязь. Спину пронзает заряд, всё существо накаляется и содрогается, потому что... Оно не связано ни с чем, кроме боли. Вплетено в скольжение костей под истончённой кожей, видимое и тошнотворно реальное, поддето россыпью пота на лбу, стиснутыми за спиной кулаками. Это вбитый в подушку лоб, приглушённый стон и хрипотца дыхания под языком, больного и глубокого, но редкого до секунды. — Скажи мне, где... — Шут... — Сирена... Ладонь накрывает загривок, давя сквозь капюшон и пробивая животным жаром даже фасад леденелой кожи, к самому скелету. Он вздрагивает, за паникой выпуская из глотки притуплённый всхлип. — Дыши, Тесей, — грохочет голос над ухом, непозволимо близко. Через модулятор Томми металлически сипит, с захороненной в груди памятью пытаясь глотнуть потяжелевший кислород, — ещё. Раздаётся преувеличенно громкий звук вдоха с выдохом, рука не двигается, провожая его сквозь выданную команду. Глаза Томми зажмурены до точек, подушка мнётся под головой – его колотит озноб. — Как я мог пропустить... — голос подскакивает на ноту. — Он умело притворяется, — комментирует Ангел справа, пока он давится мало-мальским выдохом у гланд. Кашель, кажется, выбивает из груди надрывающееся сердце, под рёбрами звенит. Опасность-опасность-опасность инстинкт неумолим, даже когда Томми силится мыслить здраво и рационально, как нужно. Хват тяжелеет у основания шеи, большой палец проходит по его напряжённым мышцам, заканчивая у основания черепушки. Ощущение настолько отвлекающее, чуждое, что дыхание перехватывает и... Тихий прости-прости-прости писк слетает с губ в сумраке рассудка – бессознательный и столь же явно нечеловеческий. Рука у горла замирает, но мигом после возвращается к методичному вверх-вниз по его позвонкам, пока спину под кофтой содрогают одна дрожь за другой. — В файле ничего не было о гибридности. — А у него и нет видимых признаков, — с тихим шорохом Томми чувствует, как его поднимают. Лицо тонет в ладонях, взгляд застывает в мотке чужой синевы-синевы-синевы, и он отчаянно жмётся к предложенному утешению, моргая чаще, чтобы согнать туман. — Адреналин с зельями плохо сочетаются, — комментирует мужчина, склоняя голову, — может, далёкие предки. Из-за спины долетает мычание. Палец влезает ему под шапку, сверяет округлость уха, прежде чем спуститься. Щелчок сравним разве что с эшафотом. Томми издает гортанный возглас, понимая, что его губы раздвигают. Попытка отпрянуть кончается ничем, ладонь на шее жмёт крепче, удерживая недвижимым. — Ангел, — тянет голос с оттенком мрачного веселья, — ты вроде дружить собирался. — Он этого всё равно не вспомнит, — комментарий повисает в малом пространстве между двумя, палец давит на коренные клыки и дальше, дальше, пока в нёбо не упрётся что-то острое, — определённо какой-то гибрид. Плоть исчезает изо рта, и Томми стискивает зубы, сводя челюсти и трясясь, когда снова раздаётся щелчок – маска закрылась, пальцы вытираются ему о кофту. Тихое и снисходительное, ворчание над головой заставляет крутануться в спазме. — Тем проще будет вывести зелья из организма. — Не... — попытка заполнить лёгкие кончается провалом и новой волной судорог, — не гибрид. Вокруг, под, за ними – везде бешено бьётся пульс, пока Томми пытается отползти, зажатый пятью крепкими пальцами у затылка. На периферии зрения вспыхивают перья, мягкий шорох забивает слух... Он давится, кашель сменяет хрип, когда паника слишком туго скручивает изнутри, выдавливая из лёгких даже то, что туда ещё не добралось. — Ну, я попытался, — вздох, словно он не более чем помеха, и... Перед глазами Томми плывет ультрамарин. Он пускается в судорожные отчаянные глотки дыхания, не несущими за собой и толики помощи. — Прости... Всё мешается воедино: воспоминания с реальностью, дрожь с ужасом. Листву ясной весны в стремительном водовороте почти не отличить от неона его наставника. — Я... — захлебывается, слова кипят на языке, пока острый ком движется по горлу... Тихий вздох рокочет позади, затем рука, сдавившая шею, исчезает. Вьётся вокруг груди, притягивая и крепко вжимая спину с конечностями во что-то невероятно тёплое. Томми с преувеличенным хрипом пихается, пытаясь вырваться, охваченный слепой паникой – перед глазами чёрные точки пляшут меж пересветов... — Он сейчас отключится. — Ну же, Тесей, — подбадривает грохот на ухо, — ты выше этого. И Томми... Томми запрокидывает голову – ноги вонзаются в пол, спину гнёт дугой, лишь бы хоть на долю освободить дыхательные пути. Раз, два – судорожный, прерывистый вдох, отчаянно требующий большего, пролетает по глотке вниз. Ещё один, и его отпускает, так же внезапно. Тело от и до дрожит, дыхание всё в срывах и надрезах. — Вот и молодец, — одобрительно рокочет голос, пока он моргает, пытаясь сфокусировать во взгляде хоть малую осознанность. На подкорке не запечатляется ничего, кроме обжигающего жара груди и рук, его заперших. — Хороший пёсик. — Кровавый Бог, — забава. — Не Кроваво-Богкай, я разгребаю твои капризы, Ангел. — Голова Томми падает на ослабевшей шее, тело клонит назад за опорой мужчины. Ухо врезается в чужеродное пекло, которое отдаёт у затылка глухим влажным ту-тум ту-тум. — Почему ты вообще опоздал? — Не хочу прерывать, но... Под тихое фырканье его ногу отправляют с края дивана. Подрагивающий, Томми едва способен существовать, не то что заметить неуверенное прикосновение, сжавшее лодыжку. — На завтра запланировано объявление – судя по всему, важное. — Секундная пауза. — Сирене нельзя оставаться там дольше, чем уже остался: что-то происходит. Собрание придётся перенести. — Ты только что довёл нашу главную достопримечательность, — прилетает с кривоватым смешком. — Думаешь, он будет в состоянии для допроса? — Если правильно рассчитать, придёт в порядок точно ко времени, — крылья шелестят в своём диком существе. — Выброс адреналина отрубит его на пару часов и поможет зельям подействовать. Нам просто нужно подстроить собрание ко времени, когда он очнётся. — Кажется, ты говорил, что прекращать с лёту опасно. — Ради Сирены, — молчание не более, чем миг, — он гибрид, дальний или нет, – мы всегда переваривали зелья эффективнее людей. Даже если родство совсем незначительно, это повышает его шансы. Низкий рокот вибрирует под ухом. — Он нужен мне живым, Ангел, — голос понижают, — по крайней мере, пока. — Я не вижу другого выхода, — вдох втягивается со свистом зубов, — мы не можем позволить ему недели восстановления. Страж наворотил дерьма – нам не остаётся ничего, кроме как иметь с ним дело в таком состоянии. — Костяшки подталкивают его лицо вверх, веко чуть вскидывается чужим пальцем – и долгое мгновение Томми тупо взирает на мир сквозь голубоватую пелену, прежде чем глаза снова закроют. — Он будет дезориентирован, когда очнётся: вероятно, чуть меньше, чем уже был. Можно воспользоваться этим состоянием и просто ввести дозу позже. — О, это приведёт его в ярость по возвращении, — фырканье трясёт грудь под плечом Томми. — Удачи в попытках удержать парня в вожжах. — Он отчаянно тянется к Дриму, — неясный тихий шум достигает ушей. — Такие силы, как у него, точно не помешают. Если удастся заставить его сотрудничать… Смех грохочет – шумный и глубокий. — Можешь себе это представить? Дрим встретит своего верного пса на чужом поводке – зрелище, достойное театра. Тишина тянется на момент дольше положенного. — Ангел... — Он умен, просто всему этому напору недостаёт конечной цели, — сквозь голос звенит задумчивость, — ты сам видел. Такова его натура. — Герой. — Последователь. — Герой, Ангел. Я шутил, можешь даже не пытаться. Он беззаветно предан Дриму, — пауза, — умер бы за него и дальше по списку. От такого просто так не отказываются. — Ему и не нужно, — загадочно тянут сверху, когда Томми слабо стонет, дёргая ногой – что-то резцом вонзается в ступню. Тело выворачивает, судорога сводит позвоночник, пока рука не рухнет на шею с крепким сжатием, заставляя затихнуть. Истончённый вздох замыкается лёгкой дрожью, и он с концами обмякает. — Преданность вроде этой легко вывернуть. Повисает тишина. — Он спас Сирене жизнь, — признание негромкое, сопровождается выдохом и усталостью. — Сирена пропал из-за него. — Все герои одинаковы. Меня не волнует, если хочешь его использовать, но жизнь за жизнь, Ангел. И он остаётся в живых, пока мы всё не выясним. — Недолгое размышление. — Если только не даст повода убить его раньше. — ...думаю, можно рискнуть небольшой дозировкой. Ровно столько, чтобы избежать припадка. — Избежать... — Я не из жадности держу зелья подальше от человеческих рук, Кровавый Бог. Последующая тишина тянется тугой струной, действуя на Томми усыпляюще. — Что там с ногой? — Он жив только благодаря добавкам, вводимым Героям, — пальцы ног машинально поджимаются, когда по центру стопы скользит касание. — Я могу залечить нарывы, но черпать силы особо неоткуда, все ресурсы истрачены. Страж, — заминка, — Страж позаботился об этом. Его непрерывно исцеляли две недели – он смертельно истощён. Чудо, что вообще стоит на ногах. — Упрямство. — Узнаю восхищение в тоне, — звучащая любовь мешается с весельем. — Хе!? Ещё чего... Слова мешаются в кашу, пока Томми погружается глубже, распуская остатки осмысленного. — Есть ещё что-то, что нужно знать, Лимон? — Я извлек большую часть инфекции и восстановил омертвевшую кожу. — Смутным, скорее призрачным рывком он улавливает, как кто-то обводит его загривок большим пальцем. — Это не лучший расклад, но... Томми дрейфует. - Томми снится Уилбур. Бескрайние просторы Погтопии, радость от дурмана её свободы. Мир вольный и до мерцания снежинок податливый его рукам. Снег и морозная крошка, сметённые со льда, чтобы сквозь мерцание солнца разглядеть весь свет. Ему снится эхо, переплетение их громкоголосых кличей. НАША ПОДТОПИЯ. Прилив сил. Адреналин. Чувство принадлежности. Томми снятся нежные руки, бегущие сквозь витки его кудрей, комната, где жизнь заполнила пространство, отданное под тоску, и сказка, зачитанная на диск сугубо ему одному. - — Я никогда не говорил ему, — признаётся Томми, уродливо кривясь. — Жаль, что не говорил, потому что, может… может, это что-то бы изменило, понимаешь? — Он крепко стискивает джинсу в пальцах. — Но я не сказал, и я не знаю почему. — Может, — мягко начинает мужчина, — ты ждал, что он скажет это первым. - Томми мимолётно возвращается в сознание от мягкого соприкосновения спины с кроватью, ощущая, как одеяло шуршит над плечами. Автоматизм приводит тело в движение, заставляя вслепую пнуть ткань. — Тебе нужно спать, — упрекают сверху, комната каруселью раскруживается по своей оси. — Завтра насыщенный день. — А?.. — голос звучит хрипло сквозь шум в ушах, пока он безуспешно пытается сориентироваться. — П'ть, — жалобно скрипит пересохшей глоткой. Вздох тихий и усталый. — Ладно. Но это остаётся между нами. Томми протяжно стонет, когда его обмякшее тело тянут на руки, оставляя макушку безвольно припасть к крепкому плечу – усаживают на колени, будто какого-то ребёнка. — От тебя больше вреда, чем пользы, — низко рокочут, когда он жмурится под собственное слабое хныканье. — Эй, — лицо цепляют длинные пальцы, рука поддерживает голову, пока шов маски с треском расходится, — вот, пей. К губам жмётся соломинка, которую Томми пытается выловить жалким рывком, но... Всё вокруг густое и вязкое, кажется резким по краям, и он не может вспомнить, как заставить нужные мышцы работать. Спустя долгое мгновение стакан опускается, несмотря на сиплый протест. — П'ть, — повторно ноет, с зажатыми позади руками просто ударяясь головой в стучащее тёпло. — Я услышал тебя и в первый раз, — ворчит голос. — Потерпи, или оставлю там, где лежишь. Подбородок Томми запрокидывается, оставляя затылку врезаться в грудь за ним. Край стакана придвигают к губам, рот приоткрывается под давлением, чтобы вода полилась вниз, сводя боль на нет восхитительной прохладой. Секундой после рука смыкается на горле и разминает, побуждая запутанные мышцы работать над каждым глотком. Он поджимает губы после шестого такого, когда чувствует, как желудок урчит в знак протеста. Мгновение спустя маска щёлкает обратно. — Тебе повезло, что я перед Дримом в долгу, — едва слышное бурчание, когда Томми уже поднимают обратно, чтобы, шурша покрывалом, опустить на мягкую подушку. Одеяло вскоре падает поверх, оказываясь где-то на уровне плеч. Обессиленный, он просто сворачивается клубком, зарываясь в мягкось и стараясь утонуть там как можно глубже и удушливее.