Hush Now (You Were Lost but Now You’re Found)

Особенность услуг мира Героев и Злодеев в том, что они реально важны. Кровавый Бог, Ангел Смерти и Сирена исчезли, и его квартира снова пуста. Томми проводит рукой по волосам, медленно соскальзывая вниз по стене коридора. Вскоре чувствуется пол, тяжёлый вздох – и он вытягивает ноги, голова откинута назад, оставляя лупить глаза в потолочную лампу. Томми прекрасно знает, что не спасал жизнь. В лучшем случае, уберёг от тюрьмы, хотя у Синдиката и не заняло бы особо долго, чтобы вызволить своего из мест недалёких. Остаётся только надеяться, что об этом быстро забудут. - В кафе Томми приходит днём, после звонка Сэма, оповестившего, что подойти можно когда угодно, так как открываются они поздно. В целом, не то чтобы его волновало, в какую смену выходить. Любое время, высланное Сэмом – иногда без предупреждения в последнюю секунду – Томми в принципе устраивало. Не похоже, чтобы у него имелись другие дела. Так или иначе, в любую секунду дня он вымотан паранойей, набирающей в голове всë большие обороты и не дающей передышки даже банально на сон. В его жилах чётко прописалось беспокойство, отчаянно бьющееся с апатией и усталостью. И всë противодействие в конце-концов приводит лишь к кровавым ранкам на ладонях, искусанным щекам и расцарапанному повязкой с руки бедру, пока он сгибает и разгибает пальцы в карманах. На улице идёт снег. Мягкий и белый, пух неощутимо оседает на плечах, контрастируя с тёмно-красной толстовкой. Томми вставляет ключ в замочную скважину, проворачивает с щелчком и плечом отворяет дверь, встреченный тихой трелью. Он тратит мгновение на то, чтобы потопать ногами, отряхиваясь от снега, прежде чем белый гад начнет таять, и наклоняется вперёд, избавляясь от капель воды, прилипших к волосам. В кафе, как в общем-то и всегда, приглушён свет, машины задушенно молчаливы. Их хозяин выступает из кухни, чтобы с изгибом губ поприветствовать его. — Доброе утро, Томми. — На талии Сэма зелёный фартук, бедро белеет отпечатком муки в форме ладони. Фрэн проносится мимо, врезаясь головой Томми в живот. — Или, как я понимаю, уже день. Томми зарывается пятернёй в гладкий белоснежный мех, пока собака продолжает настойчиво жаться к нему. — Надеюсь, ты хорошо провёл время, — продолжает Сэм, наблюдая за ними двумя. Томми потирает висячие уши, совершенно точно не привлечённый восторженным вилянием собачьего хвоста. — Прости, что вызвал в последнюю минуту. Произошло нечто важное, что требовало моего незамедлительного вмешательства. — Всё в норме, — бормочет Томми, отводя руку и старательно не глядя на Фрэн, которая уселась на пол и теперь буравила его большими одухотворенными глазами, — не то чтобы я был занят. — Мне всё равно жаль, — говорит Сэм, и по коже Томми пробегает холодок, когда он выпрямляется: ростом мужчина ниже, но более крепкий со своими широко расставленными плечами, особенно хорошо заметными, когда руки крестятся на груди, натягивая рукава до предела. — Присядь пока с сэндвичем, а я закончу с подготовкой к открытию, хорошо? - Томми говорит «нет» несколько раз и всё ещё оказывается за одним из угловых столиков с огромным сэндвичем. Печенье в виде собаки тоскливо смотрит на него, запертое в своей сахарной оболочке неподалёку от чашки кофе. Он поднимает хмурый взгляд на Сэма, тихо напевающего себе что-то под нос и в процессе гуляющего по полу шваброй. Максимально комфортный и непринужденный в стенах своего небольшого заведения. Фрэн свернулась калачиком у Томми в ногах, мохнатая грудь то поднимается, то опускается. Тепло собачьего тела согревает замерзшие пальцы, пропуская жар даже через промокшие кроссовки. — Она тебя любит, — замечает Сэм, не глядя, пока Томми занят прожиганием сэндвича глазами-лазерами. В конце концов, после долгих гляделок хлебная башня лишается шмата ветчины, свёрнутого в трубочку. — Фрэн, я имею в виду. Она обычно не особо заинтересована в людях, но ты ей пришёлся по душе. Томми ныкает ветчину вниз, где её нетерпеливо перехватывает шершавый язык. Бутылочного цвета волосы, золотые глаза и брызги зелени разных оттенков на коже. В какие-то дни Сэм натягивает на лицо простую чёрную маску, закрывая рот, а усталость рисует тёмные мешки под заспанными веками, но его доброта так ни разу и не ослабевает. Он никогда не повышает голос, терпение держится стойко, даже когда слова Томми резки и деланно остры. Томми не знает, что с Сэмом делать. Колокольчик над дверью звякает, и он использует эту возможность. Рука взлетает вверх, пикированием отправляя сыр в уже ожидающую того пасть. Они ещё точно не открыты – Томми дважды проверил табличку, прежде чем войти, – так почему же… — Утро, Уилбур! — здоровается Сэм, и он мысленно чертыхается. Голова дёргается вниз с тихой молитвой, чтобы идиот не смотрел вправо. Последнее, что Томми сейчас нужно, – разбираться ещё и с его дерьмом. — Ты за заказом? — Так точно, Сэм, — усмехается Уилбур. — В день, когда на планете закончится кофе, я самоуничтожусь. Да и Техно уже начинает капризничать. — Я ещё не дошёл до кофеварки, но ты можешь присесть подождать тут, пока я с ней быстро разберусь. — Сэм, ты ж меня знаешь, можешь особо не торопиться. — Уилбур пуще прежнего ерошит свою и без этого закошмаренную чёлку, ухмыляясь во все тридцать два – так смазливо, что у Томми перерождается желание запустить в него чем-нибудь. Будто накаркав, в следующий момент он уже смотрит мужчине, заметившему его с пугающей скоростью и точностью, в глаза. И, слушайте, Томми клянётся – у придурка внутри встроен своего рода датчик, определяющий, когда и где он поблизости. Хмурый взгляд становится глубже, когда губы Уилбура, полностью да наоборот, тянутся в ухмылку. — Томми! Какая приятная встреча! — Сэм, к разочарованию Томми, ныряет за стойку, даже не взглянув на них, оставляя его крепко жать кулаки на коленях. — Как поживает мой любимый гремлин-лилипут? — Отвали, — рявкает Томми, но Уилбур уже приближается. Пинком отбрасывает кресло справа, прежде чем растянуться в нём, будто имеет на это какое-то право. — Не кочевряжься, я, может, скучал, — поддразнивает. Томми задаётся вопросом, сколько неприятностей у него будет, въеби он гандону в этот самый момент. Он ограничивается гримасой и отворачивается. — Не позволяй мне отрывать тебя от завтрака, — Фрэн вскидывает голову и тычется носом в ладонь Уилбура, когда тот наклоняется почесать ей макушку, — ты едва притронулся к еде, а, насколько мне известно, у Сэма просто сногсшибательные сэндвичи. Томми сутулится сильнее: — Не голоден. — Не переводи еду, — упрекает Уилбур. Даже укор от него звучит как-то нежно, но кожа Томми всë равно покрывается колючками. — Ты и так практически кожа да кости. — Кто бы говорил, — он хмурится. — Я уже сказал Сэму, что не голоден. Если кто и переводит еду, это он. Что на самом деле перевод еды. Желудок Томми ещё полон съеденным по дороге яблоком. — А кофе? — Ступня задевает его, когда мужчина вытягивает свои нелепо длинные конечности, устав ударяться коленями о низкий стол. Томми дёргается, но ему банально некуда убраться, поскольку путь преградило гигантское туловище Фрэн. — У тебя все уши красные от холода, что-то тёплое пойдёт на пользу. — Ненавижу кофе, — бурчит он, наконец поднимая взгляд на собеседника. Уилбур моргает, разглядывая его: — Какой шестнадцатилетний не пьёт кофе? Они с энергетиками должны быть твоей жизненной силой. Когда я был твоего возраста, они заменяли мне кислород – теперь кофе батрачит в одиночку. — Звучит отвратительно, — морщится Томми, — я придерживаюсь воды. — Это просто грустно, — прямо констатирует Уилбур, прежде чем крутануться в своём кресле. — Эй, Сэм! — кричит, вынуждая Томми подпрыгнуть. — Наведëшь ребёнку горячий шоколад? — Не всрался мне твой горячий шоколад, — возмущается он, — или вообще что-либо, грëбаный м… — Что-то ты сегодня особенно грозный, — перебивает Уилбур, и Томми захлопывает рот, резко выдыхая, потому что… темноватые брови нахмурены, голова скошена к плечу, а взгляд бегает меж его глаз, будто что-то высматривая. Он отворачивается, с усилием сглатывая ком в горле. — Что-то случилось вчера вечером? Да так, помог одному из главных злодеев страны, думает, вонзая ногти в ладони. Накормил лапшой, и мы глянули документалку о природе. Речь шла о птицах. Я… — Может, ты мне просто не нравишься, — Томми ровняет тон, замечая выглянувшего из кухни Сэма, — когда-нибудь задумывался об этом? Но Уилбур не сдаётся, наклоняясь вперёд. Взгляд Томми прибивается к ямочке в уголке его рта, пока внутри нечто бурлящее ударяется о стенки груди. — Томми, с тобой всё в порядке? — произнося это, ему каким-то боком удается выглядеть чертовски обеспокоенным, и... Впервые с тех пор, как всё пошло по пизде, кто-то остановился и спросил, а Томми… Томми скучает по Дриму. Настолько, что не знает, чем быть в отсутствие той единственной константы, существующей в его жизни. Что делать без единственного человека, всегда находящегося под боком, когда это необходимо. Поздние ночные разговоры и неожиданные утренние визиты, еда, сготовленная на общей плите, и лишние порции, заброшенные ему в холодильник, ладонь, треплющая волосы, рука, перекинутая через плечо, и чужая щека, прижатая к его собственной в очередной раз, когда Томми оторвали от миссии, чтобы он отдохнул. Нежное прикосновение к кудрям после того, как он свалился лицом в до невозможности мягкие одеяла. Дрим всегда был недосягаем для публики. Непобедимый Герой Номер Один – молва и ревнивый шёпот тащились вслед за ним, дышали в затылок, пока мир бесконечно разрывался между любовью и ненавистью к своему главному Герою. Оторванный, но всегда такой бесконечно свой, когда дело доходило до Томми. С ним он становился человеком, которого не позволялось увидеть окружающим – человеком, сокрытым за белой маской с вычерченной на ней глупой улыбкой, которую Дрим просто не мог позволить себе в его присутствии. Квартира кажется обжигающе пустой, и это унижает Томми. Телевизор работает постоянно в какой-то жалкой попытке притвориться, что с ним всё в порядке, доказать самому себе, что он не нуждается в Дриме и не задыхается без него, не тонет в тишине и пустоте с каким-то глухим звоном в ушах. И Кровавый Бог, из всех грёбаных людей мира, разогнал это ощущение, оставляя Томми недоумевать, как его характеризует факт того, что он с большим удовольствием пережил Злодея на диване рядом, чем тишину собственных четырёх стен, оказавшуюся чуть менее угнетающей с кем-то, кто разделил её с ним. Осознание заползает в него резко, впиваясь в разум, и Томми внезапно ощущает себя до безобразия жалким. — Я в порядке, — огрызается он, потому что он должен быть. Ему нельзя позволить себе не быть. Не быть в порядке означало иметь слабость, а слабости могут быть и будут использованы. Томми не доверяет Уилбуру, его глупой очаровательной улыбке, дурацкой кучерявой чёлке, нелепым круглым очкам и… …в любом случае не может ничего рассказать. Красный Хаос воспрял к вершине, чтобы вытянуться рядом с Дримом. Его наставник сделал всё, что только было ему под силу, чтобы Томми никак не ассоциировался со своим геройским альтер эго, вплоть до изоляции того от остального мира. Томми помнит своё старательное притворство, будто не подслушивал спор между ним, Сапнапом и Джорджем, когда Дрим сутулился на диване в одном рывке от него – гримаса отпечаталась на лице, губы вывернутые в расстройство. Дрим всё равно понял, всегда понимал. В конце концов, он знал Томми лучше него самого. — Я боюсь, — поделился он, когда Томми склонился ближе и вжался в его бок, — за тебя, за Сапнапа, Джорджа и… мне очень жаль, Томми. Мне жаль, но всë именно так, как и должно быть. Происходит нечто большее, чем я могу рассказать, как бы мне ни хотелось. И ты заслуживаешь лучшего, они правы, я знаю это. Я эгоистичен, оставляя тебя здесь, со мной. Не первый раз, когда Дрим выказывал переживания по поводу его изоляции, но именно он, в отличие от предыдущих, как-то странно отпечатался у Томми в голове. — Мне кроме тебя никто не сдался, Дрим, — слова, также не единожды покидавшие рот Томми, высказанные в лицо его наставнику и другу. Почти как когда они были моложе, а Дрим не прекращал попыток убедить младшего выйти прогуляться или завести друзей. — Мне и здесь хорошо. Он повторил их Дриму слово в слово, на что тот замолчал. Лишь рука медленно сжалась на плече, подтянув ближе, чтобы прижаться к Томми головой. Красный Хаос был создан для того, чтобы взмыть по служебной лестнице и встать рядом с Дримом, не становясь в процессе нумерованным Героем. Напарник, всё существование которого держится в строжайшем секрете даже от его товарищей. Некоторых, возможно, возмущало это. Томми знает, что был достаточно хорош для своего собственного места в десятке – не хвастовство, лишь то, кем Дрим хотел, чтобы он был. То, кем он сам хотел быть и каким они оба слепили его, работая в четыре руки. Дрим прятал лицо в ладонях, описывая их первую миссию. Плечи поникли, а во взгляде без продыха кружило сожаление, потому что Томми был слишком молод. Ему только пробило четырнадцать – ни один здравомыслящий не поставил бы в строй ребёнка. Но Дрим находился под растущим давлением и между раскрытием личности Томми Комиссии и официальным вписыванием его в ряды принял своё решение. Это было тяжело. Долгие ночи и разочарованные крики, хлопающие о створки двери и ошибки, которые ударили чересчур близко и обошлись чертовски дорого. Руки Дрима, обагренные его кровью, едва удерживающие его в сознании и здравом уме, кошмары и сожаления, преследовавшие обоих. Но затем Томми медленно нашёл точки опоры, осторожно поднялся на ноги, пробираясь вверх, чтобы стать кем-то, на кого можно положиться, пока уже его собственная рука не потянулась вниз, превратившись в ту, что тянет Дрима к вершинам, а не наоборот. В ту, что поддержала старшего, когда тот рухнул. — Я горжусь тобой, Томми, — лепетал Дрим ему в ухо под проливным дождём, пока вдалеке верещали сирены, — так нескончаемо горжусь, никогда не забывай этого. Томми принадлежал Дриму и гордился этим, жил ради этого. Он в курсе, что хреново справляется с потерей. Он смотрит на Уилбура и чувствует себя не на своём месте. Самозванцем, потому что, кто он, мать вашу, такой без Дрима? Не снова, думает Томми, но не знает, что с этим поделать. Ответы вне его досягаемости, потому что ему никогда не хотелось их находить. Томми не вписывается в этот мир нормальности. Он сбился с пути и не в порядке в своей оболочке. Беспокойство и скука пронизывают его, боль потери и жажда адреналина, который наполнял и заставлял чувствовать себя живым, не дают ему спокойно существовать. — Я в порядке, — повторяет Томми снова, для себя, пока гнев медленно выветривается. Он поднимает руку и протирает глаза, отводя взгляд. — Просто устал. — Можешь пойти домой и отдохнуть, если хочешь, Томми, — говорит Сэм, ставя перед ним чашку. Брови низко опущены, что, как он знает, говорит о беспокойстве. — Нет, спасибо. Уилбур подталкивает ему горячий шоколад, и Томми морщится, но хватает чашку. Тепло просачивается сквозь пальцы, согревая и прогоняя из костей затянувшийся холод, о котором он даже не подозревал. Он поднимает взгляд на Уилбура, едва тот поднимается – его заказ готов – и обнаруживает, что смотрит в карие глаза, цвета которых до сих пор не замечал. Тёплые и тёмные, они мерцают в тусклом освещении. Мужчина наклоняется ближе. Пальцы Томми болезненно сжимаются вокруг керамики, когда чужая рука медленно опускается на плечо. — Если тебе когда-нибудь понадобится помощь, любая помощь, — шепчет Уилбур – в слова просачивается странная напряженность, пока он пристально всматривается ему в глаза, — просто скажи мне. — Убаюкивает шёпотом обещаний, которых у Томми просто не может быть, потому что нет никого, кто мог бы ему помочь. Ни в этом, ни в чём. — Хорошо? — Почему? — он ловит себя на том, что спрашивает, когда хватка нежно стискивает плечо. Кожа под толстовкой сгорает от простого прикосновения. — Может, ты мне просто нравишься, — уголки губ Уилбура дёргаются вверх, — когда-нибудь задумывался об этом? Томми невольно фыркает. Тяжёлая ладонь скользит по волосам, не совсем взъерошивая, но достаточно близко, чтобы заставить сердце сжаться, пока он наблюдает за тем, как Уилбур хватает свой заказ. Белый пластиковый пакет лениво болтается на двух пальцах, когда мужчина вскидывает в воздух свободную руку и машет на прощание. - Оттуда, где сидит Томми, город тих. Улочки выглядят совсем миниатюрно с высокого здания, куда его занесло по темноте. Он грызёт сэндвич – новый, подсунутый Сэмом уже после закрытия – и признаёт, что тот действительно неплох. — Не думай, что я не видел, как ты скормил Фрэн первый, — настоял мужчина, когда Томми попытался отнекаться. — Иди домой, согрейся и съешь что-нибудь нормальное. Уилбур прав, ты кожа да кости. Еда важна, Томми знает это, но Дрим за все годы так и не дошёл до натаскивания его в готовке. У него и у самого с этим не ладилось: большая часть еды, вышедшая из-под обычно умелых рук, была скорее из разряда откровенно лёгкой, чем вкусной. Часто во время долгих ночей миссий они просто делили между собой по паре протеиновых батончиков. Тем единственным, что выходило у его наставника мастерски, были блины, а уже на плечи Сапнапа ложилось держать оба их холодильника заполненными всем остальным. Он скучает по еде Сапнапа, скучает по неудачным попыткам Дрима в кулинарию. Скучает по тому, как тот с нетерпением наблюдал за Томми, пока он дегустировал его творения, излучая гордость, когда мальчик вскидывал большой палец. — Ты когда-нибудь задумывался, может ли Дрим вообще чувствовать вкус? — шепнул однажды Сапнап на выходных, когда они втроём тусовались в квартире Дрима. — Я просто не уверен, он реально думает, что его еда хороша, или чисто издевается. Томми подавился пресной курицей. Дрим вернулся с бутылкой красного вина как раз вовремя, чтобы застать его неудачные попытки выкашлить сыроватый птичий кусок после яростных ударов Сапнапа по спине. Ни один не объяснился, им хватило одной переглядки – и тут же пришёл хохот. Дрим с секунду выглядел очаровательно смущённым, прежде чем просто ласково вздохнуть, роняя перед Томми банку колы и качая головой. Еда, на готовку которой выходил Томми, обычно заканчивалась углями, горящей плитой и ревущей пожарной сигнализацией – вещью, не затыкающейся, пока ему не удавалось распахнуть окно, выпустить весь дым, а после долго и разнообразно проругаться, едва не исполняя ритуальные танцы, чтобы сирена отрубилась. Его же авторства салат вышел пресным и скучным, и от бессилия Томми просто залил чудовище огромным количеством уксуса. После всё казалось не стоящим того. Сэндвич – это не миска с лапшой, не одно из яблок, хранимых в его квартире из-за обожания Дрима и развитой с годами любви Томми. Его забавляло подолгу слушать болтовню наставника о разных сортах фруктов, их плюсах и минусах, местах, где они росли, какая почва была необходима для лучшего роста… Он понимает, что что-то неправильно, когда не успевает запихнуть в себя и треть, прежде чем желудок взбунтуется, болезненно скручиваясь. Понимает, но сдаётся – опускает сэндвич, рассматривая золотистый чёрный хлеб, крупные кусочки моцареллы и помидоры, сложенные вместе на пышном зелёном листе. Томми знает, что дело не в неспособности научиться, а в нежелании. Знает, что неправильно, когда слова сливаются воедино, в одну непонятную кашу, а он, без особого энтузиазма, пытается хотя бы выслушать то, через что силится протащить его мужчина с экранчика телефона. Лапша – это буквально одна вода. Вскипятить, налить в миску, перемешать, и он получает горячую еду. Томми также почти гордится собой за неё. Он заворачивает сэндвич обратно в фольгу и пихает в карман толстовки, сжимая в нём же руки. Конечности уже закоченели, а снег густой оградой растянулся по крыше вокруг, таял сквозь джинсы в местах, где его ноги упёрлись в парапет, лениво покачиваясь в воздухе. Томми наблюдает за тем, как далеко внизу мигают огни автомобилей Инфорсеров, звук сирен эхом разносится в высотках. — Знаешь, обычно в такую погоду люди хотя бы накидывают куртку, — он вздрагивает, поворачивая голову и нарываясь глазами на глаза самому Ангелу Смерти. Голова мужчины склоняется вперёд в знак приветствия, крылья, наполовину расправленные, слетают к спине должным образом. — Где-то забыл её? — Что-то вроде. — Сердце стукает о грудь. — А ты здесь что забыл? — осторожно спрашивает. — Наслаждался ночным полетом, — говорит Ангел, приближаясь к нетронутому снегу рядом, — увидел знакомую толстовку и решил спуститься сказать привет. — Привет, — бормочет Томми, поджимая плечи. — Привет, — эхом повторяет Ангел, тон позабавлено подпрыгивает. — Как ты вообще сюда попал? — Залез. — Часто так делаешь? — продолжает разговор, опускаясь на корточки около Томми, настороженно поглядывающего на него. — Тут вид крутой, — признаёт тот после долгого молчания, намеренно не глядя на спираль белой башни, тянущуюся к небесам. — Ты выглядишь замёрзшим. Томми выдаёт уклончивое хм. — Обдумал ту услугу? — наконец спрашивает Ангел. И… о-о, думает Томми, вот оно что. — Это важно, Томми, — не понимал он ни тогда, ни сейчас, но Дрим был серьёзен, и Томми знал лучше, чем спрашивать. — Не спусти на тормоза услуги, которые должен ты, и береги те, которые должны тебе. Никогда не знаешь заранее, когда что пригодится. Томми спас Сирене жизнь, и этот человек выследил его, чтобы вернуть долг, ещё до захода солнца. Не так уж и странно, предполагает он, что Ангел теперь перед ним, стремясь прояснить ситуацию и избавиться от последних ниточек. — Он бы и без меня легко выкарабкался, — он всë равно пытается. Ангел склоняет голову, разрезая пространство пронзительным взглядом голубых глаз. Томми выпускает тяжкий вздох, понимая, что в ближайшем будущем об этом наврятли планируется забыть. Собственная ледяная пятерня лезет в волосы на затылке, кусая холодом кожу. Он запрокидывает голову, чтобы посмотреть на луну. Зависшая высоко над ними и яркая среди облаков, она почти побила свою полную форму, оставшись лишь без четвертинки окончательного размера. Скопи то, что причитается. Эта идея всегда вызывала у Томми дискомфорт, отчего он и пытался её отрицать. Последним из его интересов было коллекционировать услуги Синдикатских, если это значило, что он лишь дольше продержится на их радарах. Ангел Смерти – сила и безжалостность, тихая опасность в едва не бесшумном шелесте мрачных перьев на спине, когда холодный ветер проносится по крышам, дёргая пряди светлых волос. — Думаю, ты можешь кое-что для меня сделать, — наконец заявляет Томми, позволяя уголку рта дёрнуться. Он опускает взгляд на Злодея, наблюдающего за ним с проблеском любопытства. - — Не совсем то, что я себе представлял, — сообщает Ангел Смерти. Дверь в квартиру Томми распахнута, впуская Злодея – сумки свисают с его пальцев. — Слетаешь со сделки? — вызывающе переспрашивает Томми, дверь за ним захлопывается. — Вместо этого можешь просто придержать должок. — Он скидывает кроссовки и пускается на кухню в носках, пока его гость медленно следует по пятам – настолько тихо, что Томми еле разбирает за спиной звук шагов. — Нет, я-то не против, — хмыкает Ангел, в глазах пробивается изумление, — но ты сам уверен? Есть множество вещей, о которых ты мог бы попросить. В том числе деньги – простой выход. — У меня есть работа, — Томми забрасывает сумки на стол, — но повар из меня хуёвый, и я слечу с катушек, если заварю ещё хоть одну тарелку лапши. — В шкафах у тебя не густо, — согласно кивает Ангел, заставляя Томми фыркнуть. — Просто научи меня чему-то простому, — он жестикулирует в сторону еды, занявшей столешницу, — не знаю, рыба, какое-нибудь подобное дерьмо. Я не придирчив, нет никакой аллергии, так что буквально что угодно. — Замирает, раздумывая: — Что-нибудь с овощами было бы ебейше. — Можем приготовить жареный рис, — предлагает мужчина, скользнув взглядом по ассортименту съестного, предложенному Томми. — Достаточно просто, и ингредиенты мешаются в разные вариации. Плечи Томми слабо опускаются. — Тогда давай рис. Глаза Ангела возвращаются к нему, изучающе разглядывая. На секунду Томми задумывается – быть может, именно сейчас он откажется от своих слов, предложив взамен что-нибудь другое. Просить всемирно известного Злодея научить его готовить – перво-наперво дерзость, но… Это всяко проще, чем Уилбур, его единственная доступная альтернатива. В конце концов, Ангел Смерти – часть мира Томми. Того, к которому он по-прежнему стремится и за который слепо цепляется, бессильный и застрявший на работе в кафе, где его разбирает на гайки монотонность. Вспышка адреналина заставляет сердце врезаться в рёбра, когда знакомые чёрные крылья на мгновение вспыхивают, пушатся в воздухе, прежде чем опуститься в нетронутом спокойствии. Перья, обманчиво мягкие, лишь слабо напоминают о своей реальной гладкости и опасности, разрисовавшей изрядную долю его тела мятой шрамированной кожицей. Узнай он тебя, ты был бы уже мёртв, нашëптывает Томми разум. Не будет колебаться ни секунды, пока у тебя нет и возможности защититься. Живот болезненно скручивает от осознания, что человек напротив понятия не имеет, кому помогает. Герою, уже долгое время держащемуся планки занозы в его заднице – да Томми пырнул его ножом едва ли месяц назад! Он суёт левую руку в карман, наблюдая за тем, как Ангел собирается с решением. Тишину режет задумчивый хмык, а затем Злодей тянется свернуть рукава куртки на локтях, закрепив под низ закатанные манжеты чёрной рубашки. Томми ебать как не забавляет странно-неуместная домашняя картина, созданная внутри крошечной кухни, когда мужчина осматривается и наконец кивает. — Что ж, приятель, тогда займёмся рисом. - В потоке мыслей наступает затишье, пока он следует указаниям Злодея. Повышенное внимание к каждому шагу и движению медленно перетекает в знакомую мелодичную сосредоточенность, когда инструкции сменяются одна другой. Информация воспринимается и фильтруется в голове, сортируясь с каждым резким кивком. Это не похоже на Дрима с его тенденцией скакать между этапами, с умом, работающим на мили быстрее рта и оставляющим Томми собирать пазлы из брошенных вне контекста фраз. Это держало в тонусе и научило быстро адаптироваться. За годы, проведённые со своим наставником, он здорово натаскал эффективное, а главное резвое мышление. Ангел же, напротив, методичен и поэтапен: работает, совершая шаги от «А» до «Б» и дальше к «Я», вровень до того момента, пока рис не будет готов. Идеально прожаренный и жёлтый от специй, прежде чем его смешают в кастрюле с ингредиентами, к покупке которых его подталкнул названный "шеф". Своевременные советы, планы, варианты, пока они решали, что можно приготовить, а что будет абсолютным провалом: различные специи для многообразия, более здоровые примочки или тяжёлая пища на долговременную ставку. Кухня пропахла рисом, курицей и красной паприкой, ароматами моркови, зелёной фасоли и нарезанным кубиками луком, превратившимся в маслянистую кашу. Это по-другому, но всё ещё навевает ему воспоминания о Дриме. Злодей бесшумно двигается по кухне, с лёгкостью предугадывает не свои движения и трепетно сторонится личного пространства Томми, держась при этом достаточно близко, чтобы его присутствие оставалось очевидным. Когда результат их готовки предстаёт перед ним, Томми ощущает, как грудь распирает. Ко-повар не присоединяется к мытью посуды, но он и не ждёт от него этого, усердно отскрëбывая сковороду с закатанными на локтях рукавами. Всегда оставалась черта дозволенного, которую Томми и так уже перескочил, попросив о такого рода услуге. — Спасибо, — он выпаливает и жмёт в руке полотенце, поворачиваясь лицом к Злодею. Тот вскидывает бровь – голова падает к плечу, взгляд не меньше, чем изучающий. — Я действительно ценю это, — настаивает Томми, удерживая глаза на мгновение дольше, прежде чем потупить, в надежде, что так его искренность станет достаточно ясна. Уши заливает розовым. — Только вырвался жить один, не так ли? — и правда, и нет одновременно. Томми жил один в своей собственной квартире последние два или около года, но обычно просто тусовался там же, где и Дрим. Кратче и чётче, почти всегда у своего наставника под крылом, валяясь на диване или в спальне, Дримом обустроенной принципиально под него. А если и не там, то Дрим сам оставался здесь, с ним. Одиночество – вещь одновременно и новая, и старая. Томми не нравится его вкус. Он двигает плечами. — Это была необычная просьба, — комментирует Ангел, взмахнув крыльями. — Некоторые назвали бы глупостью – вот так пригласить Злодея к себе домой. — Один из вас засрал мне кровью весь диван, — резко замечает Томми, не успев притормозить, — скажу честно, готовка мне зашла больше. К его удивлению, это вызывает у Злодея тихий смех. Голубой за чернотой на миг сверкает в свете ламп, выражая признательность и нотку уважения – те самые, как знает Томми, которые могут быть до опездюления опасны, – а пальцы с кончиками человеческих ногтей скользят по полям зелëно-белой шляпы. Томми больше привык видеть заместо них острые когти – чёрные, прямо под стать крыльям. Ему интересно, как это работает, но он знает лучше, чем спрашивать. — Достаточно справедливо, — признаёт Ангел и отступает, явно собираясь уходить. Томми переминается с ноги на ногу. — Считай услугу оплаченной, — проговаривает чётко и ясно. Левое крыло едва заметно дёргается. На лице Злодея прослеживается удивление, когда тот откидывает голову в сторону, смотря на него через плечо. — Для вас это дерьмо важно, так? — больше утверждает, чем спрашивает Томми на невысказанный вопрос. — Я помог ему, ты – мне. Мы оба знаем, что он бы не помер тогда, итак... честная сделка. — Ты любопытный. — Мужчина полностью оборачивается к нему, протягивает вперёд руку, и… Томми колеблется долю секунды, прежде чем протянуть ладонь в ответ. Мозолистые тёплые пальцы, такие похожие на его собственные, обхватывают запястье. Он не может видеть рта Ангела, но по вытянутым морщинкам лица догадывается об улыбке, играющей на чужих губах. — Считаю услугу оплаченной, — вторит ему Ангел Смерти. - В конечном итоге Томми раскладывает большую часть приготовленного риса по контейнерам, выкопанным из кладовой (все стеклянные – годами хранившиеся на дне холодильника, так ни разу и не использованные – куда-то странно запропастились), и сортирует по порциям, плавно увеличивающимся в размерах, дабы довести его самого до оптимальных приёмов пищи. Опять же, большинство просто оказывается в морозилке. Пока для него это и вправду тяжёлая еда, но он беспечен и, по непонятным причинам, даже чувствует себя хорошо, глядя на забитые контейнеры. В голове Томми остаётся странное воспоминание о том, как Ангел Смерти учил его готовить. Он накладывает себе небольшую порцию – на один укус, не больше – не в силах удержаться, и приносит с собой в гостиную. Уже с дивана врубает телевизор, переключая каналы, пока не наткнётся на документалку о природе и повадках уток. - Утром у внутренней стороны его двери обнаруживается пакет. Томми останавливается и смотрит на него, быстрым взглядом смеряя дверной замок – обманчиво нетронутый и нормальный. Зубная щётка зажимается в зубах, когда он приседает, вонзаясь пальцами в пластиковую упаковку, чтобы резким рывком разорвать. Из пучка шелеста выпадает пуховик – кричаще красный, почти такой же, как и его толстовка. Плотный и тёплый, он аккуратно садится на плечи Томми, когда тот примеряет его, обнаружив карманы с флисовой подкладкой после тихого жужжания молнии. Воротник настолько высок, что касается ушей, когда он движет подбородок к груди и с новым приливом удивления осматривает входную дверь. Томми ненавидит получать подарки, но… На протяжении многих лет он делал исключение в отношении одежды: гардероб до потолка забит толстовками Дрима, которые он продолжает неукоснительно носить, находя утешение в ниточках воспоминаний, подвязанных к каждой вещице. Они – доказательство, что всё это было реальностью, даже когда потеря его наставника перерастает в нечто сродни боли фантомной конечности. К тому же, Томми немного устал от холода. Ему нравилась его прошлая куртка, а на покупку новой требовалось больше сил, чем возможно было скопить. Слишком похоже на принятие чего-то, к принятию чего он не был готов. Томми наклоняется, хватая упаковку, и замирает, когда оттуда выпархивает второй сюрприз – вытянутое чёрное перо. Рука выцепляет его из воздуха двумя пальцами до того, как пушистая чернота коснется пола, и поднимает, бережно прокручивая. Голова склоняется набок, пока взгляд изучает тонкую дугу пера. — Оплачена услуга, ага, как же, — фыркает Томми, выпрямляясь. - Жизнь продолжается, хочет он того или нет, таща за компанию и его, спотыкающегося и протестующего. Даже в те дни, когда Томми не хочется ничего больше, чем закрыть глаза и просто остановиться. Уставший, он вбивает в поиск механизмы преодоления и покупает себе небольшое растение в горшке. Имя Клементине назначается само собой – аккуратно царапается на деревянной табличке, воткнутой в землю, обогнавшей в росте крошечные зелёные побеги, насаженные на приземистый стебелëк. Томми таскает Клементину по всей квартире, пытаясь подобрать подруге подходящее место обитания, но в конце концов растение остаётся кочевать из комнаты в комнату с ним под ручку. Ни единой человеческой душе не должно быть известно, почему его взгляд упал именно на Клементину из всех растений, вытянувшихся над и под ним, когда он настороженно ступил в цветочный. Яркий зелёный заставлял что-то в его голове выкидывать на поверхность память о пылающем цвете его наставника, искрящемся под солнечными бликами – о глазах пронзительных и лучистых, но в то же время глубоких своей теплотой. Томми уносит это в могилу. - Однажды Томми натыкается на Уилбура возле работы, отчего резко тормозит, наклонив голову с ощутимым морганием. Он… на самом деле, он не видел Уилбура почти неделю. Осознание этого поражает, когда глаза выхватывают из общей картины его ходячего раздражителя синяк, особенно тёмный на бледности. Лицо мужчины искажено в непривычном выражении – разительно отличном от дразнящей улыбки, уже приставшей к мозгу Томми своей постоянностью. Телефон зажат у уха, пальцы перебирают ремешок гитары на спине. Уилбур еле заметно шаркает, но в конечностях ощутимо напряжение, внезапно напомнившее Томми Дрима. Человека, по щелчку обращающегося ходячим сгустком энергии, когда в организм заглядывала хотя бы толика беспокойства. Грубо говоря, не совсем его дело, чем занимается Уилбур вне кафе, но… Томми это не волнует, правда. Уилбур просто раздражает, будучи назойливой головной болью, навязчивой прилипалой и занозой в заднице в одном уебищном лице, которое никак не оставит его в покое, какими бы резкими не были слова, насколько бы напряжёнными не становились движения и как бы часто губы Томми не оттягивались назад, обнажая белизну зубов. Там, где Сэм выдерживает метры дистанции, когда он подавлен, Уилбур не знаком даже с сантиметрами, и Томми ненавидит ту часть себя, которая не то чтобы сильно обижается на это. Не когда он проводит грёбаные декады дней, желая, чтобы его квартира не ощущалась такой чертовски пустой. Секунды текут, а он всё не может отвести взгляда от синяка. Отчётливый и достаточно свежий, чтобы ещё не начать мутировать в пятнистую пурпурно-жёлтую палитру, указывающую на заживление. Уилбур избавляет его от размышлений о дальнейших действиях. Карие глаза взлетают вверх и останавливаются на нём, гримаса отчего-то грубеет ещё сильнее, на мгновение становясь почти даже нерешительной. Миг спустя – всё, внутренняя борьба сглаживается, и он довольно резко вешает трубку. — Томми. — Уилбур. Он смотрит на старшего, чья рука взбирается в спутанные лианы чëлки, придавая бедняжке ещё более взъерошенный вид. Томми делает вид, что не замечает резкий сдвиг хладнокровия к чему-то более знакомому, когда мужчина талантливо смягчает изгиб губ. Он по прежнему напряжён, плечи выдают придурка с головой, но Томми ценит усилие. — Крутая куртка. Я почти начал задаваться вопросом, есть ли она у тебя вообще. Томми опускает подбородок, пока нос не воткнётся в воротник, придавая ему невпечатлённый вид. — Я не выслушиваю доёбки от человека в кожаном плаще. — Туше, — уступает Уилбур, выразительно растягивая усмешку. — Что ты здесь забыл? — А что? Мне теперь запрещено ходить по улице? — Нет, — он полу-кивает, — наверное, мне просто непривычно видеть тебя в нерабочее время. — Ты не заходил уже неделю, — выпаливает Томми, прежде чем успевает опомниться. И мгновенно предпринимает попытку утопиться в куртке, когда Уилбур замирает, обдумывая его слова. — Оу-у, выходит ты скучал по мне, Томми? — Уилбур делает шаг к нему, наклоняясь и с ухмылкой всматриваясь в почти полностью схороненное за воротом лицо. — Это так мило! — Я не скучал, — Томми кривится, — это просто странно, не? Ты ежедневно приходишь позаёбывать – сердечно извиняюсь, что вообще заметил. — Давай так, мы оба скучали друг по другу, — предлагает Уилбур. Томми смеряет его скептичным взглядом. — Правда, дитя, если бы я знал, допросил бы Сэма о твоём графике, чтобы убедиться, что ты не соскучишься. — Пожалуйста, не надо, — бормочет Томми, — забудь, что я вообще что-то говорил. Но Уилбура уже разрывает от улыбки, напряжение почти окончательно смылось из движений. — Мой ворчливый гремлин-лилипут с золотым сердцем гадает ночами, куда же запропастился его дорогой приятель Уилбур… Томми резко разворачивается, вдавив пятку в пол. — …плачет в подушку от горя. — Ещё чего! — рычит он, чувствуя, как багровеют уши. — Я даже не понимал, пока тебя не увидел! Уилбур пускается в смех. Пальцы оцепляют запястье Томми, останавливая слабым потягиванием назад, и его мозг отключается. Дыхание заклинивает где-то на этапе создания, в лёгких, когда он натыкается на бок Уилбура, а рука скользит по его плечам, утягивая глубже в объятье. — Я просто дразнюсь, — чужой голос – мягкость и умиротворение во плоти – странным спокойствием окутывает раскалённый нерв по имени Томми. — Но, раз уж мы так и так пересеклись, давай я компенсирую своё отсутствие мороженным, пока мы навëрстываем упущенное? — выдаёт Уилбур ему куда-то в голову. Пальцы Томми болезненно вонзаются в кожу запястья, голова запрокидывается, и он неожиданно смотрит мужчине прямо в глаза, оказавшись слишком близко. Отдалённо, скорее из привычки, он подмечает, как расслабленно опускаются брови Уилбура, во взгляде – что-то до безумия нежное, когда он, будто кошка, опускает подбородок Томми на макушку. — Погнали, Томс, — рука ещё раз стискивает плечо, прежде чем мужчина отступит. Тëплая ладонь скользит в его, и длинные пальцы Уилбура переплетаются с пропитанными ледяной зимой Томми, прежде чем тот успевает подавиться странным звуком, подкравшимся к горлу. — Положись на меня.