Мышь и крысы

      — Бафометы, Мипи… Мы с тобой так долго не виделись?       Ее шерсть, некогда белоснежная и пушистая, теперь спутана в жесткие пряди, будто пропитанные пылью. Белый цвет стал грязно-серым, местами слипшимся в комки, словно она месяцами не могла вычистить себя от налипшей тьмы. Фиолетовые глаза, мерцающие тусклым светом, будто угасающие звезды, обрамлены глубокими тенями — не просто синяками усталости, а черными провалами, словно сама ночь въелась в ее веки. Зрачки сужены в тонкие щели, как у хищника, но взгляд расфокусирован, как если бы она смотрела сквозь реальность.       Мордочка ведьмы вытянута, очертания резкие, почти костлявые. Носик-пуговка покрыт сетью трещин, как старый фарфор. Ее уши, когда-то аккуратные и мягкие, теперь порваны по краям, словно их грызли в отчаянии.       Худое тельце сгорблено, будто несет невидимую тяжесть. Лапки с длинными когтями, испачканными в чем-то темном, дрожат от напряжения. Хвост, некогда гибкий и игривый, волочится за ней, как мёртвая змея, покрытая шрамами и засохшими каплями смолы.       Ее сине-серый плащ, цвета грозового неба перед потопом висит на ней мешком, словно сшитый для кого-то большего. Ткань выцвела до пепельных пятен, а по краям расползлась в бахрому, как будто его годами грызли зубами ветра. Подол волочится по полу, собирая грязь и клочья паутины, а дыры на спине открывают взгляду клочья слипшейся белой шерсти, будто плащ стал частью ее кожи. На груди — ржавая брошь в форме треугольника, впившаяся в ткань так глубоко, что кажется, будто она держит тело вместе       Ведьмин колпак, когда-то остроконечный и гордый, теперь смят, словно его мяли в кулаке. Ткань потрескалась, обнажив серую подкладку, а поля обвисли, как крылья мертвой летучей мыши. Колпак съехал набок, отбрасывая асимметричную тень на ее лицо, делая провалы под глазами еще глубже. Из-под него выбиваются пряди спутанных белых волос, слипшиеся в жесткие сосульки.       Она движется медленно, словно каждое действие дается через боль. За ней тянется едва уловимый запах прелой кожи и металла. Взгляд пуст, но в глубине глаз — вспышки чего-то дикого, едва сдерживаемого, словно внутри нее бьется чужая, изуродованная душа. Ее страх не в оскале или агрессии, а в этой бесконечной усталости, которая превратила ее в призрак самой себя. Даже тихий писк, который она изредка издает, звучит как скрип ржавых пружин — последний отголосок чего-то, что когда-то было милым.       Это не девочка-монстр, а тень очарования, изможденная до предела, где даже страх перед ней смешан с жалостью.

***

      Полгода назад…       Воздух в пещере был густым и тяжёлым, пропитанным запахом пота, страха и медленного тления. Необычно ухоженное, с претензией на уют место в Новере. Это место люди называли «Норой» — самодельное жилище, выгрызенное в мягкой породе между каменными стенами подземелья. Стены были неровными, исчерченными когтями и заострёнными камнями, кое-где подпертыми сломанными кирками, чтобы свод не осыпался. Пол устилала грубая, пропитанная грязью солома, на которой вповалку лежали тела. Единственный источник света — тускло тлеющая грибница в желобе, выдолбленном у входа, — отбрасывал дрожащие, пугающие тени.       У самого входа, за импровизированной баррикадой из острых палок и туго натянутой, снятой с мертвецов одежды, сидел дежурный. Его звали Ганс, и ему не повезло вытянуть короткую соломинку. Лицо у раба-человека было в прямом смысле серым, веки наливались свинцом и застыли в полусомкнутом состоянии. Так и не скажешь, что ему было пятнадцать лет от роду. Он судорожно, раз за разом, сжимал и разжимал кулак, вонзая ногти в ладонь, пытаясь болью прогнать сон. Всю отмеренную на сутки порцию сна он должен был провести здесь, бодрствуя. За это ему полагалась двойная пайка: миска жидкой болтушки из перемолотых крысиных костей и тёмного мха. Ценой же была бдительность. Уснёшь — и соплеменники станут пищей для плотоядных крысолюдов, «собратьев по несчастью», что рыскали по туннелям в поисках лёгкой добычи.       Прикусывая губы и пустив кровь не то оттуда, не то от рыхлых дёсен, Ганс грезил о полном желудке. Думал том, как руками будет черпать морскую похлебку, о том, как он будет соскребать из чана жаркое куском соленого хлеба, думал о том, как будет хлебать вино как лошадь, пока не лопнет. Мечтать не запретишь, а мозг несчастного был достаточно изможден, чтобы не отличить сладкие мысли от голодной реальности. Он бы выпил еще воды, что капала с потолка и имела привкус свиной мочи, но человека точно бы вырвало,и все сны наяву рассеялись. И он тогда бы вспомнил о горе ждущего, но запретного для него мяса, что находилась у него прямо за спиной…       На заре, когда гулкий гонг из ржавого листа металла возвестил смену, к Гансу подошли двое людей. Они молча помогли ему подняться, пытались расправить плечи, дошипаться, стряхнуть оцепенение. Но ноги его подкосились, и он рухнул на колени, а затем на бок, в грязную солому, погружаясь в беспамятство, больше похожее на смерть. Те, у кого оставались силы, перекинулись взглядом, как бы говоря очевидное «Это плохо». Мужчины подняли своего побратима, взяв под плечи, и понесли на себе, как страдающего вместо них святого мученика, коим он по-логике и был.       Когда процессия рабов дошла до пункта назначения, их встретило презрительное озирание существ гораздо ниже ростом. Несмотря на бушевавшие среди них инфекции, подневольные скавены предпочитали держать дистанцию от чело-тварей, как от прокаженных. Ну и помимо расовой нетерпимости, они могли не удержаться и откусить что-нибудь. В таком случае грозный погонщик ударит плеткой по их горбу, сделав из них агонизирующий фонтан крови: такая методика позволяла держать толпу под контролем (в конце концов, лучше семьдесят голодающих рук, чем тридцать пять сытых) и ослабить зов желудка дополнительной порцией мяса наказуемого.       Смена, как всегда, начиналась с восхваления блистательного ума вожака, лорда Нонема Кругодума, лично и без чужой помощи добывающего для многотысячной колонии еду, и мстительной длани Рогатой Крысы, которая покарает всякого, кто посмеет опозориться перед любимым сыном (вышеупомянутым лидером подземного города). Раздались принужденные ликования от благодарных рабочих в форме повторения имени и топтания на месте; и если лизоблюдские скавены привыкли, то люди даже аплодировали с трудом. Когда рабочая разминка закончилась, рабов начала делить на группы целая команда погонщиков. Бесхвсотые не стали исключением.       К счастью, их было не так много по меркам скавенов, под семь дюжин, так что карьеристская крыса не стала себя перетруждать, взяв всех одним скопом. И, к удивлению, ночной дозорный Ганс пришел в себя как раз в момент, когда им раскидывали кирки. ‎Стоило их «бригадиру» бросить инструмент к ногам парня и его помощников, как тот неожиданно пришёл в себя. Но он не выглядел как живой человек, уж скорее бездумный скелет с кожей с широко раскрытым ртом и закрытыми глазами. Он не говорил, не смотрел прямо, никакой реакции на окружающих. Человек просто взял кирку в руки и побрел слепо, ориентируясь по памяти к месту работы. В отличие от него, у соратников хватило сил понять: он не жилец. ‎       ‎Смена для бесшерстных тянулась долго и рутинно: прорубать проход к предполагаемым залежам варп-камны, кои должны быть хоть где-то. Копать непосредственно варп-камень им не позволалось, но вовсе не из-за губительного воздействия на человека. Нет, то была работа для максимально приближенного к «высшим чинам» привилегированного сословия рабов-шахтеров, которых не избивали за просто так. Но ответственность была такой, что те могли начать умолять о быстрой смерти, если на них даже падет подозрение о присвоении драгоценного минерала. Скавены считали, что стоит чело-твари просто увидеть притягательный свет, как эти не умеющие себя контролировать животные сорвутся и съедят их прелесть. Немногие из рода крыс-монстров не проецировали на низшие расы собственные недостатки. ‎       ‎Это были люди, привыкшие к тяжелом физическому труду и кровавым мозолям, поэтому они пережили пять кошмарных дней. Но у всего был свой предел. Кое-кто начал валится с ног, и, пусть кто-то успевал встать до того, как к нему подбежит погонщик, были и те, кто предпочли получить грязной розгой, нежели продолжить копать. Таким был и Ганс, прижавший к груди каменный обломок, а затем завалившийся на бок и крепко уснувший. Начальствующий скавен, запыхавшийся бегать от шахтёра к шахтеру, щуря свои красные глазки-бусинки, проскрипел что-то на своём мерзком языке и махнул когтистой лапой своей охране. Смена закончилась. Те, кто мог хоть как-то двигаться, побросали инструменты и сами пошли к искать выход, поскольку у крысолюдей начался долгожданный обед. Их невезучим товарищам можно было наверное позавидовать в каком-то смысле: у них теперь вечный отгул. ‎       ‎По туннелю, извивавшемуся подобно кишке, двигалась группа голокожих пленников. Люди шли, пошатываясь, пригнув головы. Шепотом, губами, почти не шевелясь, они перебрасывались словами. ‎       ‎- Видел? Скоро… — прошипел парень с обожжённым, но омелевшим лицом. ‎       ‎- Тише, Арн, — оборвал его короткопостриженый мужчина с лицом, изборождённым шрамами, как старой картой. — Смотри под ноги. ‎       ‎Его звали Маркус. Когда-то он носил мантию охотника на ведьм, но его взгляд, холодный и пронзительный, как сталь арбалетного болта, отнять было нельзя. Голод и лишения высушили его, но не сломали. Плечи были всё ещё широки, осанка — пряма, даже здесь, в аду. Он инстинктивно возглавил эту горстку выживших, став их молчаливым лидером. Его авторитет зиждился не на силе, а на той тихой, непоколебимой уверенности, что он видел кошмары и похуже. ‎       Когда они вышли в относительно просторную пещеру, где невольников делили, Маркус замер. Его рука, худая, но с жилистыми, как канаты, мускулами, резко взметнулась вверх, сжимаясь в кулак — универсальный знак «стоп». Рабы застыли и быстро начали сбиваться в плотную кучку. Маркус стоял неподвижно, вытянув шею, как старый волк, вдыхающий ветер. Его глаза были закрыты. Он не видел, но слышал. И чуял. Сквозь вечный гул подземелья, сквозь капанье воды и далёкие скрежещущие звуки он уловил иное. Тихий, шуршащий скребок сотен когтей по камню. Прерывистое, частое сопение множества ноздрей. Он открыл глаза. В их глубине вспыхнула обыденная ненависть, потерявшая ценность из-за обилия презренных чудовищ. Голос охотника был низким, едва слышным, но полным железной команды. ‎       ‎— Со всех сторон. Готовьтесь. ‎       ‎Теперь и простолюдины слышали доносящийся из темноты впереди и позади тонкий, визгливый смешок. На свет тусклых кристаллов выступили первые тени — сгорбленные, покрытые грязной шерстью, с длинными скалящимися мордами и голодным огнем в глазах. Это были не погонщики. Это были дикие, плотоядные рабы, стая беспризорных падальщиков, почуявшая добычу. Они долго смотрели из тени, но теперь увереность и голод позволили им перешагнуть через опаску получить сдачи. Их когтистые лапы сжимали обломки ржавого железа, заточенные камни. ‎       ‎Именно против них выставлялся ночной дозор, которого хватало, потому что крысы были очень пугливыми и предпочтут порыскать по тунешям ещё, нежели попробовать неизвестных на укус на их же территории. Но, по видимости, скавены были достаточно разумны для засады, как и боялся Маркус. Человек медленно, почти церемонно, поднял с земли острый обломок шипа, валявшийся под ногами. Его взгляд метнулся между приближающимися тенями, вычисляя, оценивая. ‎ ‎      «У нас нет и шанса. Чтож, постараюсь переезать сколько смогу. Будет у вас пир…» ‎ ‎      Под сотню опытных в охоте зверолюдей окружали стадо истощённых людей, мечась от туннеля к туннелю, чтобы, как морские хищники, дезориентировать. Максимально со спины, как это было возможно при условии, что люди встали в защитный круг, вооружённый лопатой скавен подбежал к Маркусу. Но он пробежал мимо — ведь просто отвлекал внимание от…       — Стоооооой!       Что напрягшийся охотник, что замахивавшийся киркой скавен, подкравшийся с другой стороны, застыли в недоумении. Ничто в подземелье не могло издать столь истошный и протяжный вопль. Внезапное затишье, наступившее после её крика, было оглушительным. Даже скавены вокруг замерли, целиком переключившись на новый, невероятный объект.       Из темноты дальнего туннеля, контрастируя с грязно-коричневым и серым миром подземелья, приближался светло-голубой силуэт. Он был маленьким, юрким и двигался с нелепой, спотыкающейся скоростью. В воздухе повисла неловкая, сюрреалистичная тишина, разбавленная лишь тяжёлым эхом дыхания девочки и шуршанием её плаща. Внезапно она споткнулась о неровность пола и шлёпнулась лицом вниз, растянувшись во весь рост с комичным звуком «бумф». Маркус, его люди и даже скавены вели себя максимально тихо и в полном недоумении наблюдали, как фигурка тут же подскочила, отряхнулась и продолжила бежать на прежней небезопасной скорости.       «Это… девочка?» — промелькнула у Маркуса единственная более-менее связная мысль в этом водовороте. Под развивающимся плащом виднелся… мягко говоря, скромный наряд, больше подходящий для рабов. Но даже отсюда можно было понять, что она не была невольницей, учитывая её упитанность и небрежное отношение к запасам сил, которые она тратила на бег. Внезапно она снова замерла на полном ходу, похлопала себя по голове и с почти театральным ужасом обернулась назад. На месте её падения лежала аккуратная остроконечная шляпа, очень похожая на ту, что некогда носил сам Маркус. Обнаружив пропажу, она начала лихорадочно жестикулировать в темноту, откуда пришла, и что-то кричать на странном, певучем языке, непонятном ни людям, ни скавенам.       — Айлица доки! Ку-ку!       Из мрака туннеля, словно появляясь из ниоткуда, вынырнул ещё один раб. Пусть он выглядел хилым на фоне кланокрыс, по уровню жалости ему ещё предстояло догнать окружающих дикарей. Он остановился, по инерции пробежав ещё немного, и испуганно подхватил шляпу, почтительно сдул с неё пыль и бросился к… Госпоже? Картина была настолько нелепой, что Маркус и ближайший к нему скавен невольно переглянулись. В их взглядах читался один и тот же немой вопрос: «Ты это видишь? Или это галлюцинация от голода?»       Наконец, девочка, получив свою шляпу и водрузив её на голову с торжественным видом, продолжила бег к самой группе. Дойдя до неё, она остановилась, упёршись руками в колени, и начала жадно, судорожно хватать ртом воздух. Затем она подняла один палец вверх, как бы прося минуту на отдых.       Именно в этот момент Маркус понял, что тут не так. Рука гостьи не была человеческой в полной мере. Покрытое пышной шерстью предплечье заканчивалось розовыми пальцами с аккуратными, но отчётливо звериными коготками. Прямо мышиная лапа.       «Мутант?» — пронеслось в голове Маркуса с привычной, вымуштрованной годами охоты презрительной брезгливостью. Но сейчас эта брезгливость тонула в океане чистого, необработанного изумления. Он был настолько ошарашен этим явлением, что даже не смог скривиться. Девочка наконец выпрямилась, поправила плащ и шляпу, и её взгляд упал снизу вверх на Маркуса. Большие, бездонные глаза, казалось, светились внутренним светом в полумраке пещеры. Она жалобно улыбнулась так, словно то ли просила прощения за визит, то ли была рада встрече с дальним родственником.       Что было дальше, сложно описать для трезвого человека…

***

      — Я… пхп, должна… Стоять, кхе. — с клубами пара изо рта ведьмы вырвались обрывки предложений. «Быть не может, я буквально успела за секунду до резни-бойни! Весь день бегала, чтобы найти людей в этом крысятнике. И надеюсь, это везение, а не очередная издевка-шутка судьбы. Как город скавенов ещё живёт с такой непонятной инфраструктурой-логистикой? Телепортацию открыли, что ли?»       — Ты кто? — на крысьем прошипел готовящийся огреть лопатой мохнатый монстр.       — А я… я-я… Так, Пип, объясни, кто я-я и мою значимость-важность!       Мипи уже успела заметить, что в общении со скавенами, не (сразу) признающими в ней пророка, она терялась. Находясь от плотоядного зверопсихопата на расстоянии, когда вздувшиеся от выпитой крови клещи были видны невооружённым глазом, девочка не могла повторить свой уверенный перформанс у Алтаря. Не то чтобы с её покорным рабом было просто, но, очевидно, с «безбожниками» ей в принципе было не о чем говорить. По крайней мере, без прослойки, что готова встать грудью между ними или, по крайней мере, сделать вид, что последует наказание. Поэтому она подговорила слугу быть переводчиком с «мямлящего на квикиш», объяснив, насколько это почётно — быть «гласом гласа божества».       Подчиняясь воле хозяйки, раб выпрыгнул, как чёртик из табакерки, и заорал высокой нотой на грызуна, отчего монстродева на секунду засомневалась в своём решении.       — Трепещите-ужасайтесь, ничтожные отбросы! — грозно поднимая тощие ручонки, начал запугивать Пип. — Падите не медля ниц-низ перед величием-могуществом пророка Великой Рогатой Крысы! Молчите-внимайте, слушая его мудрость-приказы и благодарите за оказанное снисхождение к вашей жалкой, едва полезной шкурам! Вас осенила и проклинает за недостойную-позорную тщедушность сам серый провидец Мипи! Ура-ура!       Крыс, пав на колени и подползая на них к госпоже, был весьма доволен собой. Почти. Ему хотелось ещё немного покричать на подлых грязекопов, но, к его авторитарной печали, серый провидец просил не «улетать слишком далеко», чтобы это ни значило. Несмотря на то, что он сам был когда-то таким же голодным оборванцем, которому не хватало трёхдневного пайка (то есть того, что выдавали раз в три дня), скавен старательно вымарывал из памяти столь унизительный период жизни. Ему не хотелось вспоминать, что он как-то связан с никчёмной кастой, которой не посчастливилось остаться вне милости Рогатой Крысы. В отличие от такого храброго и смышлёного скавена, как он сам. Получив толику власти, почему бы ей не пользоваться по полной, закрывая должки общества перед ним? Да и к тому же, Пип был готов поклясться, что как минимум один из здесь присутствующих «сородичей» сам пытался его сожрать во время охоты!       Но… Скавен-шахтёр был не впечатлён. Вместо этого грызун начал пищать, словно похрипывая смеясь. Другие, подождав, начали пересмеиваться тоже. Вот тут Мипи было не до смеху. Кажется, этот всё ещё не верил в неё как в посланницу божественного. В прошлый раз, когда ей не поверили, жизнь спас внезапный Туп-Туп из дыры, коего тут не было. «Почему он не верит мне?» — задалась резонным вопросом большая мышка. «Надо срочно исправляться!»       — Не заставляй-вынуждай меня применять магию-колдовство. Я — грозный-страшный колдун Мипи!       Неясно, был ли он лидером скавенов, но определённо самым успешным, ведь его рёбра были видны лишь чуть-чуть меньше, чем у других. Так или иначе, даже личная угроза ведьмы не помогала, а делала ситуацию хуже.       — Так… Погоди… Это не шутка? Ну и умора-хохма! — щёлкал скавен. — Ты… Ты и есть тот самый провидец-пророк?! Я сейчас сдохну от-от смеха!       «А я сейчас тоже умру от твоего смеха; эти болваны тогда меня разорвут! Что же делать, что же делать?!» — мысленно ужаснулась большая, подпрыгнув на месте. И тут…

*Бац*

      … Мипи не придумала ничего лучше, чем в очередном нервном прыжке ударить по черепу грызуна своим черепом грызуна на палке. Очевидно, это было больно и неожиданно для обидчика девочки-монстра, который забыл главный принцип общества: не расслабляйся. За это он поплатился, когда на пыльную землю шмякнулся небольшой кусочек розовой плоти.       — Агх, ой язык! — схватился крысо-человек за пасть, прежде чем осознать, какую ещё глупость он сделал. А именно — прокричал о своей слабости на сотню голодных глаз, чующих пущенную кровь сородича.       Не став дожидаться, пока скавены отрезвеют, Мипи исполнила очередной раз выстрел маной, запустив внезапную приманку подальше от себя, в сторону стенки. Через десять секунд визжащий монстр увёл за собой всех каннибалистических собратьев. Таким образом Мипи осталась наедине с перепуганными не то озверевшими крысами, не то чародейством, людьми. Один только из группы мужчина с квадратной челюстью стоял твёрдо на длинных ногах, готовый к драке… С мамоно?       — Блин, я ведь только что вас всех спасла, — ворчала Мипи, делая такую же сложную рожицу в отместку. — Я не то что клянчу, но где благодарность и овации, а? Бр, демоны древние, и хватит смотреть на меня так, дядь, словно охотник на ведьм!       Суровое, щербатое лицо мужчины вытянулось так, как не вытягивалось никогда в жизни. Он и не подозревал, что оно сегодня вытянется ещё длиннее.

‎***

             «Ну и свинарник!» — про себя воскликнула мышь, узрев место, которым она побрезговала бы, ещё будучи сиротой. Её отвращало всё: от гнилой соломы до отхожего угла и запаха человеческого пота. Обычно мамоно нравился запах человеческих мужчин, особенно трудолюбивых братиков, однако в воздухе было до боли много примесей. «Впрочем, не думаю, что скавены их намеренно заставляют жить в лютой грязи: у них самих такая же проблема с жильём».       Сейчас она находилась в той самой пещере, где люди обустроили убежище, усевшись прямо по центру. Несмотря на очевидную подозрительность, рабы-человеки не очень хотели искать неприятностей, поэтому отвели колдунью к своему «милому дому». В конце концов, она на их глазах отправила нечистой силой в полёт на десятки метров клыкастое существо и легко ими манипулировала. В её распоряжении был даже один раб, который остался снаружи рядом с несчастным дозорным, не радовавшегося компании. Не то чтобы ему не было веры — уж не после всего, по мнению ведьмы, — просто так было проще буквально для всех. Пип не будет задавать глупых вопросов, а крутить взвинченные нервы будет только сама Мипи.       — Ты кто?       Впервые за всё время пути тот самый мужчина подал голос. Мышка была уверена, что он лидер, хотя он был замыкающим группы, когда они шли сюда. Несложно было догадаться, что атмосфера вокруг него витала недоверчивая… как и во всей норе.       — Маркус, — его дёрнул за плечо ещё один резко постаревший человек. — Эта та, о ком мы не говорили. Она была в храме.       Главарь людей повёл бровью, даже не зная, что и думать. Когда ему сообщили о вчерашнем, зигмарит предполагал, что это какие-то бредни. Это какие страшные ритуалы там надо было провести, чтобы увидеть, как девчонка в колпаке командует крысолюдьми, да ещё и отговаривает от жертв? Но вот она, та самая… Мипи.       — О, да-да, конечно я тебя помню-знаю, — кивнула мышка, радуясь, что её малознакомый друг пережил день без неё.       Но стоило ей посмотреть на раба, как тот спрятался за спину Маркуса. Как это заметила монстродевочка, люди шарахались от каждого её движения и звука, будто она взаправду была монстром. Она привыкла к высокомерным взглядам, но быть источником страха для Мипи оказалось очень тяжёлым камнем. Почему-то она ощущала какую-то космическую несправедливость, но не к своей персоне, а наоборот — ей было противно пытать своим присутствием так настрадавшихся человеков. «Ну почему вас так сильно-отчаянно преследует страх, люди? Я же реально хочу только помочь братьям и сестрам по беде! Аж под землю захотелось провалиться-пропасть». Ведьма с искренней обидой и жалостью спросила:       — Что-что за проклятие такое-сякое, почему-почему вы боитесь меня? Не надо смотреть на меня так-так, пожалуйста.       — Есть причины, — сухо бросил главный, внимательно высматривая расстроенную физиономию мамоно и пытаясь понять мысли: что за омерзительную игру на жалость она ведёт?       — И какие же, дядька-мужик? Это всё из-за этого, да-да? — большая мышка начала тянуть лапками свои круглые ушки, не снимая шляпу-переводчика.       — Не только. Далеко не только, — покачал головой Маркус. — У тебя не только говор странный, как у этих уродов. Ты сама уродка. Мутантка.       — Т-ту-т, кха… да ты-ты!.. Я?!       А теперь обида стала личной, и лик мамоно приобрёл угрожающие черты. Она чуть ли не задыхалась от такой наглости и, растопырив ноздри и сверля налившимися кровью глазками, мысленно избивала посмевшего оскорбить её красоту грубияна. «Ды я тебя-тебя по стенке размажу, чело-тварь! Жене-самке не нужен будешь!» Меж кончиков острых пальцев пробежала змейкой молния, а череп на посохе, выскользнув, угрожающе повис над головой смертного. Человек же напротив сохранил невозмутимый вид. Он видел подобное раньше и понимал, что, когда на тебя наставлен пистолет в упор, двигаться бесполезно.       Однако мамоно быстро успокоилась. «Демоны-скавены… что на меня нашло? Из-за того что он считает меня страшной, я действительно захотела… его убить? Боже…» — с ужасом подумала девочка, по чьему лбу уже стекала капелька пота из-под растрёпанных волос. Её плечи дёрнулись в отвращении от самой себя, из-за чего опиравшийся на них рогатый череп сделал поворот уже в сторону ведьмы. Встретившись со взглядами хмурых глазниц, нульнитка слабо завертела носом, проговаривая про себя: «Нет-нет-нет, пожалуйста, только не туда, не так! Не думать, не думать! Тебе надо успокоиться, Мипи, да-да, прогони злые мысли, они не твои! Подумай о добром, о… числах! Раз… Два…»       Пока она применяла целительную арифметику, люди молились знакомым им богам. Кто-то — чтобы они поскорее ушли от этих чудовищ и жуткой ведьмы, а кто-то — чтобы на длинный язык Маркуса пало проклятье за безразличную провокацию их сомнительной спасительницы. Так или иначе, но Мипи пришла в себя, отпустив обиду (хотя её девичье сердечко всё равно не могло простить таких гадких слов, сказанных так прямо и без понимания, насколько это больно!).       — Извините-прости, я-кхм! — осеклась мышка. — Я не знаю почему-зач… странная привычка так говорить у меня-м… постараюсь возле вас… подавить, да-да, кхм-КХМ!       Подождав немного, но не дождавшись даже снисходительно-брезгливого кивка со стороны Маркуса, мамоно продолжила:       — А моя внешность… ну, я бы могла бы стать более «человечной»… но это очень… опасно тут, знаете ли? — культистка заглянула за плечо, убедившись, что Пипа рядом нет, и шёпотом продолжила: — Они, ну многие, думают, что я одна из них… но, как видите, это не совсем так.       — Так это… просто маскировка? — угрюмый вид мужчины стал на грамм легче, но вернулся к изначальному положению, когда ведьма уточнила:       — Нет, это мой настоящий облик, эх… Да ладно тебе, если у девушки есть части животного, то это мило.       — Я видел девушек с частями животных. Они не милые.       — …как знаешь. Мне в любом случае на трансмутацию в старую форму потребуется слишком много маны. Не дай Бафометы ещё и педоморфоз слетит.       — Педо-что? — на секунду Маркус позволил своим глазам принять форму и размер чайных блюдец.       — Буду стукаться затылком о каждый туннель и жирной стану, короче. Разве у тела взрослой женщины есть достоинства? Ну ладно, эти штуки на груди не так плохо могут отвлекать внимание мужчин, пока мои ручки заняты делами… в карманах, хи-хи.       — Так… — глубоко вдохнул Маркус. Ему требовалась вся его выдержка и умение судить о вещах с холодной головой. — Ты знакома… с культом змеи? Князем тьмы?       Закинув узелок прямо на рог бестолкового оленя, бывалый охотник думал, что поймает его. Однако олень был либо не такой бестолковый, либо слишком бестолковый и не подал вида.       — Дядь… Не втягивай меня в свои секты, я и так побывала в слишком многих… Да и вряд ли мой «нынешний покровитель» это оценит.       — Мы так ни к чему не придём, — положил мужчина голову на руки. — Как тебя зовут и чем ты занимаешься?       — Ну, я вроде уже сказала, что я Мипи… — девочке захотелось уточнить, откуда у неё столь оригинальное имя, но подумала, что её здесь либо не знают, а если и знают, то недолюбливали бы. — Занималась раньше… Ну всяким. Подработка по домашнему ведомству, уличной алхимией, мелочовка в общем. Помню, кто-то запросил наложить приворот… На самого себя. Думал, что так появятся доппельгангеры-любовницы: неудивительно, что он так долго оставался один, если он может возбуждаться только от собственного отражения… Часто путешествовала туды-сюды, неся доброе, разумное и вечное… И унося с собой. Я бы заверила, что ваши драгоценности в сохранности, но сомневаюсь, что они у вас есть… А теперь я старательно делаю вид, что я глава культа скавенов, серый провидец, из-за запаха… Скажи честно, дядя Маркус, от меня разит, как от одного из них?       — У меня нос заложило с тех самых пор, как я здесь, и я благодарен Зигмару за это. Но как так вообще вышло? Ты же не могла появиться из воздуха и стать полу-«божеством» хвостатой нечести?       — Ооо, дядь… Невозможное возможно: всё именно так и случилось. Я просто проснулась в один момент, чуть не померев от одного, показала смертельный, почти не увы, фокус и ныне я провидец. Сначала для двух, но один тоже пытался меня убить… То была самооборона, и это даже не я его убила! И первый тоже не считается, несчастный случай, я сделала это спросонья! Вон там на улице свидетель, он честно всё подтвердит.       — Ты говоришь так, будто тебя волнуют жизни этих тварей, — Маркус качал головой, переминая мозолистыми пальцами.       — Это… Сложно объяснить. Как бы да, они очень, очень, приочень нехорошие… да, они нехорошие без «но».       На самом деле, мышедева всё ещё тайно размышляла, как можно было бы ужиться с аморальными крысами. Даже если они монстры, достойные истребления, стоит уделить одну сотую своего думания вариантам помимо геноцида. Просто она не имела понятия, как объяснить свою гуманистическую позицию тем, кто имел… более мрачный опыт общения со скавенами. Мипи не настолько наивна и не хотела ловить на себе больше положенных взглядов, будто она сумасшедшая (коей она, очевидно, в их глазах являлась… и начинала сама сомневаться в своей вменяемости). Они, очевидно, не станут разделять благие намерения волшебницы. «Не факт, что и другие мамоно стали бы…»       — Так ты всё-таки… ведьма, — человек сплюнул так, что в слове «поганая» не было нужды.       — Агась. Ты мою шляпу видишь?       — Как-то даже непривычно, что этого даже не отрицают…       — Секунду… — сузив веко, мышь икнула, когда осознала: — ты что-что, реально охотник на ведьм?       — Нет, я вымышленный.       — Боже мой рогатый, да это-это же значит… так, секунду. Какому богу ты служишь? Ну, самое главное-приглавное божество у тебя?       — Зигмар Молотодержец, величайший вождь всего человечества и наш вознёсшийся спаситель, разивший зверолюдов, орков и…       — Нц, значит ничего не значит, — очень невежливо перебила мышка. — Ты точно не знаешь никакой Верховной Богини?       — …Нет? Что за ересь…       — Так, тысячу лет назад Орден точно должен был быть, — вслух размышляла Мипи, бьясь над загадкой своего место пребывания. — Про Богиню знали люди и то раньше: не могу себе даже вообразить такой глуши, где, если про Церковь не слыхали, то не в курсе про создательницу. Так это что выходит… Это другой мир? Боже… ‎       ‎С каждым включённым нейроном ужасное осознание все ярче отражалось на ее лице. Маркус же кашлянув привлек к себе внимание. Ему одновременно и хотелось понять что за околесицу Мипи несет, но и понимал всю опасность копайний в мозгах сектантов. Скорее всего перед ней была загадочная тзичнитка, хотя и вульгарным слаанешизмом от неё несло за милю. Но внутренний голос, которым он считал проведение самого Зигмара, что отличает добро от зла, скромно и недоумено молчал. Возможно, эта душа настолько потеряна что уже давно потеряла связь с «этим миром»… Однако есть небольшой шанс что она подалась влиянию губительным сил в достаточно слабой мере чтобы избавить её от скверной жизни чуть позже. Человеку важнее узнать, что теперь будет и какая учесть им уготовлена белобрысой мутанткой. ‎

***

      Штормкрыс по имени Скрип не был глупым. Глупые штормкрысы долго не живут — их место занимают те, кто умнее и быстрее, кто не дерзит в открытую начальникам. Надо быть умным, чтобы выплёскивать злобу за то, что он не глава клана, на слабых, кто не даёт сдачи. Это по-умному и по-храброму, как думал Скрип. Но он также не был и чересчур умным, как эти выскочки-серые провидцы с их коварными планами и тайными замыслами. О, серые провидцы так много «говорят» с Рогатой Крысой, а на деле просто такие же обиженные скавены, как все… кроме Скрипа. Он был ровно таким, каким и должен быть элитный воин клана Нонем — достаточно сообразительным, чтобы выполнять приказы, и достаточно послушным, чтобы не задавать лишних вопросов. Рано или поздно это принесёт плоды, и он станет главным тут.       Однако последние дни заставили даже его, видавшего виды крысолюда, усомниться в стабильности мироздания.       Скрип стоял на посту у входа в туннель, ведущий к личным покоям серого провидца Мипи. Место было паршивое — слишком близко к незаделанной змеиной норе, слишком далеко от нормальных скавенских запахов. Но приказ есть приказ: лорд Нонем лично распорядился выставить смену из лучших воинов. «Провидец — гость-сокровище клана», — пищал он, скалясь в своей обычной манере, но Скрип чувствовал в его голосе что-то ещё. Что-то, похожее на страх? Нет, лорд Нонем не боялся никого. Думать так, по крайней мере, опасно для жизни: он обнюхивал Скрипа, как и других особо ответственных скавенов, регулярно, и если бы нашёл запах, не соответствующий лояльности, появляющийся невольно от определённых мыслей сам собой, то… пришлось бы худо. Жаль, а ведь так хочется посмаковать, что военачальник такой трусишка!       Скрип потёр когтистой лапой древко алебарды и прислушался к тишине туннеля. Где-то далеко капала вода, шуршали мелкие твари. Обычный подземный шум. Но мысли его были далеко.       «Что за тварь этот Мипи?»       Слухи ходили разные. Те, кто был в храме на той первой проповеди, рассказывали небылицы — тринадцать жертв одним взмахом, гномья борода, вырванная с мясом, глаза, горящие зелёным огнём. Скрип знал цену таким рассказам — скавены всегда врут, чтобы казаться значимее. Но с другой стороны, те же скавены клялись шерстью, что видели это своими глазами. Не очень великая цена, разумеется. Но почему тогда все так сговорились резко против единственно разумно мыслящего Скрипа? Значит, что-то там было.       Сам Скрип впрочем видел провидца (не мог не увидеть, он же теперь тут главный по охране, и совершенно заслуженно, из-за пропажи других кандидатов) — маленькая фигурка в дурацкой шляпе, похожая на больного, облезлого скавена с редкой белой шерстью. Ни обещанных рогов, ни внушительных клыков, ни даже нормальных ушей — одни спутанные пучки волос. Слабак, одним словом. Такой должен был сдохнуть ещё в утробе крысоматки, если бы не оттенок шерсти. А почему тогда лорд Нонем, хитрейший из хитрых, кланяется ему ниже, чем идолу Рогатой Крысы? Ответ очевидный: он боится. А Скрип не боится. Он просто думает о последствиях.       Скрип слышал и другие слухи. Говорили, что провидец ест только промасленные желчью требухи из вспоротых лично животов, причём сырые и трепещущие. Страж и не подозревал, что у того есть лично придуманный Скрипом рецепт, и ощетинился в догадках, кто раскрыл его тайник с провиантом. Говорили, что он сделал из домашнего крысогра Туп-Тупа трон и, оживив чучело магией, заставлял катать себя. Говорили, что его личный раб, этот тощий Пип, стал вдруг важной шишкой — хотя был тут рядовым каменщиком (он успел загнать до полусмерти парочку кланокрыс «поручениями от провидца» и не мог заткнуть пасть, унижая их тем, что над ними доминирует их бывший корм). Странно. Очень странно.       Впрочем, кое-что Скрип видел своими глазами. Не далее как вчера провидец прошёл мимо его поста, направляясь к выходу. И выражение его морды… Как бы это описать? Скавены, когда радуются, скалятся. Когда злятся — тоже скалятся, но по-другому. Когда боятся — скалятся по-особому. У человеко-тварей всё сложнее — они кривят рты, щурят глаза, делают что-то непонятное со своими безволосыми лицами. И вот у Мипи было именно такое лицо — человеческое. Гладкое, без шерсти, с какими-то странными изгибами губ, которые Скрип не мог истолковать. Но при этом от провидца разило такой властью и вседозволенностью, что хотелось лечь на пол и не дышать. Как будто сама Рогатая Крыса надела на себя человеческую шкуру и пришла пошутить над глупыми скавенами. До чего хитры её заповеди.       Скрип мотнул головой, отгоняя крамольные мысли. Не его ума дело. Его дело — стоять и охранять. Пока он не встанет на ступень выше и угождение провидцу не станет его главной проблемой как главы клана. Если провидец захочет есть, он будет есть. Если захочет убивать, будет убивать. Не ему, штормкрысу, обсуждать волю посланника божества и легитимного ставленника в лице лорда Нонема.       — Стоять-держать, — прошептал он сам себе, вглядываясь в темноту туннеля и принюхиваясь к своему мускусу. — Не думать-размышлять лишнего.       Но как тут не думать, когда из темноты показалась процессия?       Впереди шёл сам Мипи. И морда у него была… Скрип дёрнул ухом, пытаясь понять, что выражает это лицо. Уши прижаты, но не от страха (?), а глаза блестят странным блеском. Рот растянут в каком-то подобии оскала, но зубы не обнажены. Может, предвкушение? Да, похоже на то. Хотя не исключён дискомфорт от на редкость дрянного несварения. Именно так выглядят скавены перед большим пиром или перед особо жестокой расправой. Или, как чаще бывает, перед обоим. Скрип уже к своему огорчению понял, насколько сильно же отличается запаховый спектр у серых провидцев. Он, конечно, подозревал, что с ним придётся сложно, но теперь его обоснованное обдумывание печальных последствий и того, как их предотвратить, — из-за недопонимания. О, Великая Рогатая Крыса, нет более несчастного скавена, чем Скрип, кому бы пришлось хуже с этим недопонятым пророком!       За ним плелись такие же голокожие, но не такие же скавены. Целая группа, голов полсотни с чем-то. Скрип насчитал семерых, прежде чем сбился. Все выглядели паршиво — тощие, грязные, в рванье. Все выглядели одинаково. Ничтожно и мерзко. Но дело было не в этом. Дело было в их мимике, походке. Они смотрели не так, как обычно смотрят рабы. В их глазах не было пустоты смирения или животного ужаса (как оказалось, свойственного не только рабам из высшей расы). Там было что-то другое… Может, обречённость? Но обречённость бывает разная. Бывает, когда знаешь, что тебя съедят — это одно. А бывает, когда знаешь что-то похуже смерти. Или всё-таки в жизнях этих убогих тварей есть нечто иное, чего не знает вечно загнанный конкуренцией и ожиданием пики в спину крысолюд? Абсурд.       Скрип невольно сглотнул. Похуже смерти? Что может быть хуже?       — Стоять-бояться, — коротко бросил Мипи, проходя мимо, и голос его звучал глухо, с той особенной интонацией, которая не терпит возражений. — Провидец идёт в покои. Дела-заботы важные.       Пип, тот самый поганый служка, недостойно подчинившийся и семенивший следом, согласно закивал и добавил:       — Очень-очень важные. Великие-чудовищные эксперименты над человеко-тварями.       — Какие? — спросил Скрип, прежде чем ущипнуть себя за хвост. Он до конца своих дней будет гадать, с чего вдруг он вздумал лезть в дела провидца, ибо даже оставшись живым и невредимым, он проклинал своё любопытство.       — Скрещивание-смешивание! — заверещал уверенно и гордо глашатай ужасного Мипи. И, судя по сказанному, больной на всю голову. — Чтобы вывести новую породу рабов-слуг! Получеловек-полускавен!       Штормкрыс замер. Его мозг, привыкший к простым командам «убей-ограбь-съешь», попытался переварить услышанное и сломался.       Скрещивание? С людьми?       Он посмотрел на человеческих самок. Тощие, безволосые, с неправильными мордами. Даже самый голодный по плоти противоположного пола скавен не посмотрит на них как на самок. Это же… Это же человеко-твари! Они противные! У них нет клыков, нет хвоста, у них всего две сиськи! Они пахнут неправильно, они двигаются неправильно, они ВСЁ делают неправильно! Да лучше уж с другим самцом попытаться «скреститься»! Прим. Автора: Осуждаю экстремизм и прошу не показывать Скрипу арты по скавенам из фурри-сообщества.       Но если провидец хочет их… использовать… по-всякому…       Картинка, возникшая в голове Скрипа, была настолько чудовищной, что он чуть не выронил алебарду. Он представил себе, как это будет происходить. Как скавен… ну, тот, кто это будет делать… И человеко-тварь… Вместе… Для размножения…       — Фуррр… — вырвалось у него. Запах страха и отвращения пропитал его шкуру мгновенно.       А помёт? Какими будут детёныши? Мысль о существах, сочетающих в себе худшее из обоих миров — слабость человека и голод скавена, — заставила его шерсть встать дыбом. Такие твари будут уродливее любых полупереваренных выродков, которых он видел. У них будут человеческие руки и крысиные лапы? Человеческие лица или крысиные морды? А как они будут есть?       В этот момент осознания безумного надругательства над природой один из людей — крупный самец с квадратной челюстью — рванулся вперёд.       — Ду креатур! — заорал он на каком-то своём языке, но смысл был ясен и без перевода. — Феррэк ду элэндэ мутантин!       Он попытался вырваться из рук тех, кто его держал, но силы были неравны. В его пользу. Мипи даже не вздрогнул. Он просто поднял свой жуткий посох с рогатым черепом и ткнул им в воздух в сторону бунтаря. Раздался треск, запахло озоном, и здоровенный мужик рухнул как подкошенный, затылком ударившись о камень.       — Живого-целого, — спокойно сказал провидец тем, кто тащил людей. — С этим сам разберусь-успокою потом. Тащите-волоките в покои.       Человека подхватили под мышки и потащили за остальными. Группа скрылась в туннеле, ведущем к личным покоям провидца. Скрип проводил их взглядом и сглотнул ещё раз, хотя во рту у него было сухо, как не бывает во всём подземелье.       «Сам разберусь», — сказал провидец. Сам. Лично. Значит, он и есть тот самый, кто будет… проводить эксперименты? Он сам будет…       Скрип поёжился. Он слышал о тварях, которые поклоняются Тёмным Богам (в своих мыслях он себя поправил, что нет бога, кроме Рогатой Крысы) и вытворяют всякое с пленниками. Но чтобы скавен — пусть даже странный, белый и безрогий — захотел ТАКОГО с людьми… Это было выше его понимания. Выше всех моральных норм, кои были у высокого грызуна.       Минуту он стоял неподвижно, переваривая увиденное и услышанное. Потом до него дошло: может, оно и к лучшему. Может, Рогатая Крыса и правда требует таких жертв? Может, это и есть истинная мудрость серых провидцев — знать, как угодить божеству, наказывающему детей без повода и причин, даже такими… противоестественными способами?       — Спокойно-тихо, Скрип, — прошептал он сам себе, встряхиваясь и возвращаясь к своему посту. — Не твоего ума дело-забота. Провидец знает-ведает. Он посланник. Он мудрый. Даже если он… такой.       Но отвращение не проходило. Мысль о том, как скавен и человек… вместе… для выведения потомства… преследовала его весь остаток смены. И, как говорилось, остаток жизни в тёмных и бессонных днях. К счастью, вторая половина суток прошла спокойно — никто не приходил, никто не уходил. Только тишина и капающая вода. Скрип так и не нашёл смелости или причин распускать дискредитирующие жреца слухи.

***

      — Тебе действительно жизненно важно было разыгрывать такую сцену, ведьма?       В личных покоях не происходило ничего чудовищного, как заметил Пип. Тварь по имени Маркус, очнувшийся через полчаса, сидел на куче тряпья и тёр ушибленную голову. Люди жались к стенам, но уже не так испуганно. Мипи суетилась вокруг, раздавая какие-то припасы из своего бездонного мешочка. А Пип стоял на стрёме у входа, готовый в любой момент изобразить страшного цербера, если кто-то из скавенов рискнёт сунуться без спросу. И подслушивал, ведь хозяин забыл повторить команду не подслушивать, немного выглядывает из края туннеля. Это же ему во благо, если слуга будет знать планы господина… Ну в основном во блага слуги, разумеется.       — Лежи-лежи, дядя, — причитал пророк, прикладывая к шишке раба мокрую тряпку. — Прости, заигралась, но надо было правдоподобно.       — Да, но… Размножение? Ты серьезно?       — Это первое что мне пришло в голову. Как я заметила им не очень по душе ваши тела в плане чего-то кроме еды. Теперь неделю никто не сунется, будут думать что я тут страшные-ужасные опыты ставлю, хе-хе… Можно конечно было не выдумывать и просто сказать «любопытному крысу на базаре ус оторвали»… Но так не прикольно.       — О, Зигмар, дай мне сил…       Гладкокожий смотрел на менее гладкокожего скавена тяжёлым взглядом, в котором смешивались боль, подозрение и… тень благодарности? А он уже пытается подлизаться! Пипу это очень не нравилось, но что он мог сделать в данной ситуации… Например попробовать всех отравить. Но чем, когда, и как сделать так, чтобы провидец его не убил? Сейчас он мог лишь       — …И ты правда думаешь, что они оставят нас в покое? — спросила самка человека. Голос её был тихим, но в тишине пещеры каждое слово отдавалось эхом. — Ты спасла нас сегодня. И в храме тоже. Но зачем? Что тебе нужно от людей?       Пип навострил уши. Он не понимал ни слова из того, что говорила эта чело-тварь, но тон… Тон был важен. В скавенском языке тон значил лишьнем ногим меньше чем запах— угроза, подчинение, страх, голод. Слова можно перебирать как хочешь, но неопытные и от того недолгоживущие крысолюди не всегда совладают с интонацией. Этот тон был… требовательным? Неуважительным? Пип оскалился, но вовремя вспомнил, где находится. Его дело — слушать и подчиняться. И подслушивать. Подслушивать — это почти то же самое, что слушать, только умнее.       Он покосился на провидца. Мипи сидел на куче ткани, ссутулившись, с той странной, не-скавенской миной на морде. Чело-тварь Маркус сидел рядом и буравил провидца взглядом, от которого у Пипа самого зачесался загривок. Так смотрят только когда примеряются, как бы половчее вцепиться в горло. И провидец это терпел! Более того — он сам притащил этих людей в свои покои, кормил их, поил, тратил на них припасы, которые мог потратить на Пипа. Безумие. Чистое, ничем не прикрытое безумие.       Пип вздохнул. С другой стороны, он уже привык. Его господин был безумен с самого начала. Именно поэтому Пип до сих пор жив и даже процветает. Безумие провидца работало на него.       — Зачем? — переспросил Мипи, и голос его звучал устало, совсем не так, как когда он разговаривал со скавенами. — Это сложный вопрос-ответ, да-да… Сложный.       Женщина ждала. Раб ждал тоже. Он вообще хорошо умел ждать — это качество развивается у скавенов, которые хотят дожить до следующего часа.       — Я… — начал Мипи и остановился. Потом поднял голову, посмотрел женщине прямо в глаза. — Скажи-ответь мне, тёть. Ты веришь, что люди и монстры могут жить… Кхм, как бы помягче выразиться? Эм, «в мире»?       Женщина моргнула. Рядом с ней завозился Маркус, бросив на провидца взгляд прищуренных глаз. А длинохвостый сам подавился от провакационого вопроса хозяина. Жить в мире с этими ничтожными, паршивыми тварями? Что еще: искренне уживаются с надсмотрщиком и не ожидать возможности отвести за угол и занять его место, пока никто не заметил?       — Простите… Я кажется совсем оглохла, госпожа благодеятельница. Вы спросили жить в мире? С этими? — она мотнула головой в сторону входа. — С теми, кто… — она осеклась, сжала кулаки.       — Я знаю-понимаю, — кивнул Мипи. — Они плохие-злые. Очень-очень.       «О, да-да, людо-твари настоящие паразиты-вредители, жрущие что можно съесть-съесть самому, от которых надо… Погоди-минуту… Пророк, вы это сказали… Про нас, скавенов?» — ужаснулся внезапным осознанием преданный раб. «Да что же… Да как?! Меня, полезного-необходимого Пипа, принижать перед этими выродками-убожестваии?! Как жестоко!» Скавенские когти оставили кривые бороздки в камне пещеры и чуть не оставили кровавый след на груди, когда трясущимися Пип схватился за сердце, которое стало биться в три раза быстрее. Но он ждал-слушал. Это должно быть не просто логичное объяснение, а объяснение, что ему понравится и никак не иначе.       — Но я… — незаметивший глухой истерики миньона, повелитель продолжил, — я оттуда, где это возможно-мыслимо. Да, это вполне реально. Где хищные нелюди и проставатые люди живут вместе. Не всегда-везде хорошо, но… стараются.       — Откуда? — подал голос Маркус. Голос его звучал глухо, как камень о камень. Мипи покрутил в лапках шляпу, поправив. Даже отсюда, дитя подземелий видел с каким трудом провидец подбирал слова для поданной чело-твари.       — Издалека-далека, — сказал он уклончиво. — Из места, где мы… где монстры другие. Где они не просто есть-пожирать хотят. Где они… любить могут. По-настоящему.       Пип, подслушивавший у входа, дёрнул ухом. «Любить»? Опять это слово. Он уже слышал его раньше и тогда не понял. Нет, в квикише есть глагол обозначающий симпатию. Но Мипи вкладывал в нее такое понятие, словно симпатию можно проявлять не через поглащенте и самолюбование. Это была очень непонятная любовь от очень непонятного скавена. Сейчас Пип тоже не понимал. Любить — это какое-то действие, которое должно нравится, но какое?       — Любить, — эхом отозвалась женщина. Голос её дрогнул. — Ты хочешь сказать… демоны могут любить?       — Каждый-всякий может измениться, если очень постараться, честно! — серьёзно сказал Мипи, бья себя в грудь. — Если найти к ним подход-ключик. Тогда была особая магия, энергия суккуб! Великая чародесса, ставшая лидером всех монстров и победившая злого предшественика; она и дала многим свободу от жажды крови и свой образ любящий мышление, благодаря чему волк примился с овцой. Но немало было тех монстров, кого это не коснулось… И все же, в конечном итоге все пришли к согласию и сосуществованию. Те кто раньше пожара человеческих младенцев, сами с радостью стали носить их под сердцем! Или сдохли… Впрочем важно то, что если показать, что есть другой путь, возможно изменить мир войны на мир полный любви!       Охотник фыркнул. Звук вышел нехороший. Из Пипа чуть не вышла рвота. Он… Он просто не мог переварить реальность столь абсурдного мира. Пока он мог лишь поверить, что провидец находится под дурманом блаженного варп-камня. «Даже крошек-частиц не-не дал слизать…»       — «Другой путь», — повторил он, с каждым словом подогревая ярость в устах. — И как же, интересно, найти подход к твари, которая жрёт младенцев? Ты видела, что они делают? Ты знаешь, сколько наших сожрали эти крысы? Какое ко всем проклятым богам «магия любви» способно исправить мерзость, рожденную человечеству на погибель? Зигмара ради, ты себе то веришь, окаяная мутантка?! Им дай повод тебя зарезать, дура!       Пип уловил знакомые слова в переходящий вопль рук чело-твари: «крысы», «жрут», «младенцы». Он оскалился. Чело-твари говорят о скавенах. Говорят то, что они делают. Говорят плохо. Это нормально. Он бы тоже говорил о них плохо, если бы умел говорить на их языке. Но сам факт, что хула исходит от кого-то другого, да тем более того, кто должен пресмыкаться перед личным величием раба вызывала заслуженный гнев. В таком состоянии было даже допустимо потерпеть зависть и несправедливость соклановцнв, чтобы стереть тварь в кровавый порошок. Мипи замер, по непонятной причине не разделяя желание испепелить Маркуса. Пип видел, как дрогнули его плечи, как лапки сильнее сжали плащ.       — Я… — голос провидца стал тише. — Я не знаю-ведаю, дядь. Пока не знаю. Пыталась примерить то самое волшебство: пока безуспешно. Но… я что-нибудь придумаю-придумаю.       — Придумаешь, — он повторял пророка не чтобы передразнить, а чтобы поверить в услышанное. Маркус покачал головой. — Эти твари веками жрут людей. Они разумны ровно настолько, чтобы быть хитрыми и жестокими. И ты хочешь их… исправить? Ради чего, всемилостивая ты наша?       — А если-ежели… — Мипи запнулся, покосился куда-то в сторону, словно ища поддержки у стен. Оперевшийся на них рогатый посох со хмурым взором ей не был помощников в сей борьбе. — Если бы у них были дети от людей? Общие-совместные? Это что-то изменило бы?       Тишина.       Пип увидел, как вытянулись лица чело-тварей. Женщина открыла рот и закрыла. Маркус замер, словно его ударили обухом по голове. Кто-то из людей в углу всхлипнул. По правде говоря, ему самому пришлось продержаться челюсть лапой. «ЭТО НЕ-НЕ БЫЛА УЛОВКА-ОБМАНКА С ЭКСПЕРЕМЕНТАМИ?!» — миньон вцепился в свой череп когтями словно мог впится в мозг и, выдернув безумную мысль, рассмотреть её и, преисполниышись брезгливости выбросить и вовсе скавенскрй не вспоминать.       Но бессердечный пророк засадил эту… Эту… Эту ЕРЕСЬ слишком глубоко! Несчастный Пип упал с места, крихтяще рыча и бьясь вконвулсиях. Пена текла из рта и глаза безумно метались по сторонам. Порочная фантазия уже обрисовала как испорченный хозяин против воли случивает его с грязной самкой человека, заставляя оплодотворить хрящявую уродину! Какое бы колдовство на нем сейчас не применил коварный пророк, что (как оказалось) знал о лишних глазах и таким образом решил наказать нерадивого слугу, против него коричневый невольник был бессилен. По сути он потерял сознание, вааа в эпелептический приступ: сверхреактивный мозг крысолюда получил удар превосходящий «извиняющегося провидца». Возможно это к лучшему, ведь от дальнейших откровений был шанс и буквально его расплавить.

***

      А меж тем сами люди, которым предложили тоже самое, испытывали схожие парадаксально эмоции.       — Д-д-де-.?..— переспросила женщина дрожашим шёпотом. Кажется она близка к голодному обмороку как никогда: мипи не знала, но она сама потеряла от роковой — У людей и… и этих?       — Ну да-да, — Мипи закивал, явно не понимая, какой эффект произвели его слова. — В моём мире у нелюдей и людей бывают общие дети. Полукровки-полукровки. Они… они хорошие получаются, в основном. Добрые. Красивые даже. И тем более, не только монстры могут стать человечнее, но и люди стать к ним поближе. Я, конечно, родилась человеком, но став такой вот ни о чем не желаю: невероятнвя сила, вечная молодость и… Дьяволская красота само собой. Даже есть мне сейчас особо и не надо. Возможно, если с крысами эксперимент был провален, я смогу опробовать опыт на вас и тогда я стану ближе к секрету почему оно не сработало. Просто дайте шанс, пожалуйста…       Самка, начавшая скй разговор, испуганная взвизгнула и убежала спиной вперед в другой конец пещеры, когда Мипи сделал неосторожный жест в её сторону. Другие люди тоже стали шарахаются от нее прочь, будто у той в руках был пистель, напрочь забыв о добрых делах: для них она уже точно являлась монстром. Маркус, как защитник людей от монстров, встал. Пип напрягся, готовый в любой момент ворваться в пещеру, но чело-тварь не двинулся с места. Он просто стоял и смотрел на провидца так, словно перед ним было не существо в шляпе, а самая злая шутка судьбы в мире, воплотившаяся в плоти. В другой бы ситуации он бы кипел от ненависти своейственного его зигмаритскому культу. Однако эти обстоятельства были столь экстраординарные, что даже бывалый охотник на ведьм… Эмоционально выгорел.       — Ты… — начал он и осекся. — Это не просто ересь. Это чушь. Самая наглая, конщугственнач и беспринипная чушь. Я… Не знаю что тебе ответь, Мипи.       — Это не чушь-ерунда! — обиженно надулась мышедева — Это правда-истина. Я… я знаю.       — Погоди, — вдруг осекся человек, словно вспомнил, что на него упал кирпич. — Я понял что тебе необходимо сказать, презреная слаанешитка. Если вздумаешь применитть какой не чистый ритуал, что провели с тобой, без родная, то лучше сразу убей меня. Без всякой злобы, просто из уважение к твоей суицидальной честности и тупейшей благожелательности я не кричу на тебя и даже не пытаюсь навредить. Поверь: любой человек здесь предпочтете смерть, нежели… То что сделало тебя такой. И советую тебе убить себя, пока этого не сделали крысы.       — Да ладно вам, почему вам так сложно поверить мне? Я буквально всего лишь хочу вас спасти, дураки!       Но Маркус молчал. Все остальные тоже не подавали голоса. Физиономия мамоно быстро менялось: там проскакивало и чувство не благодарности, и презрения, и жалости… И простой человеческой обиды. Ей пришлось пройти через много трудностей, а последние дни буквально заставили ее висеть на волоске от смерти. Нульнитку во время страснтсвий успел много кто возненавидеть, но она бы предпочла бы их компанию без лишних вопросов с возвращением всего изъятого без ведома имущества. Единственные разумными рядом были скавены, противные людоеды, изводившие последние нервы монстродевы. И вот, когда она наконец нашла людей, любимых любой мамоно созданий, и сделала своим бывшим сородичей из человечьего племени, хорошее дело, спасая жизни и кормя… они все еще бояться. Её. Добрую ведьмочку Мипи.       «За что мне это всё, боже…» — прикрыв лицо руками, большая мышка обратилась к божеству, что встретил ее в новом миреНу чем я тебя так растроила, что ты никак не даешь мне передышки, а? Я… Я разве много у тебя просила? Я вообще тебя о чем-то просила, а?» Череп на посохе только небрежно взирал на свою невольную слугу. Вместо попыток наладить контакт либо с недоброжелательным покровителем, либо со смертными, шабашистка, всеми частями тела демонстрируя, как щит, высокомерное безразличие, ушла прочь. Она тоже устала от всего этого и ей действительно надо было подумать… Обо всём.       Включая валяющгося на земле скавенской тушки.       — Ой-ëй… — кажется, Мипи стоило придумать убедительные легенды для крысьего уха в первую очередь… Впрочем на самом деле это не имело значение.       Тень, посланная лордом Номеном уже услышала правду, что была хуже сладкой лжи.