Площадка для двоих

Звук мяча Мангл услышала ещё на подходе — за несколько метров до того, как площадка открылась перед ней во всю ширину. Тук-тук-тук. Ровный, уверенный, гипнотически повторяющийся ритм. Не хаотичный, не торопливый — именно ритм, как у метронома, как у сердца, которое знает своё дело и не суетится. Она замедлила шаг сама того не заметив, и Фредди остановился рядом с ней у края площадки, не говоря ни слова. Просто стал рядом. Смотри. Она посмотрела. На площадке был один человек. Он не замечал их — или делал вид, что не замечает, что в его случае было примерно одно и то же. Он двигался в центре паркета с той особенной, непринуждённой точностью, которая отличает людей, давно переставших думать о движении — тех, у кого тело просто знает, что делать, и делает это без участия головы. Мяч уходил вниз, отскакивал, возвращался в руку — снова и снова, в одном ритме, без сбоев, как будто между рукой и мячом была невидимая нить. Мангл смотрела и не могла сразу понять, что именно удерживает её взгляд. Он был высоким — выше большинства, кого она видела. Поджарым, как спринтер: не объёмным, не тяжёлым, а именно поджарым — с той сухой, функциональной мышечной строкой, которая нарабатывается не в зале с гантелями, а в движении, в беге, в тысячах часов на паркете. Тельняшка — синяя с белыми полосами, старая, неоднократно стиранная — плотно облегала торс, и когда он разворачивался, было видно, как работают мышцы спины: чётко, слаженно, без лишнего. Тёмные спортивные шорты, кеды — белые когда-то, теперь с серыми разводами от паркета и зала. Рыжие волосы были растрёпаны. Не небрежно — именно растрёпаны, как бывает после долгой тренировки, когда давно перестаёшь думать о том, как выглядишь. Тёмно-рыжие, почти медные у корней и светлее на концах, они торчали во все стороны, и чёлка падала вниз, на повязку. На левый глаз. Чёрная матерчатая повязка, завязанная сзади — простая, без украшений. Под ней угадывался шрам — краем выходил на скулу, бледный, давно зажившей полосой. Правый глаз был открыт. Он следил за мячом с такой концентрацией, что Мангл на секунду почудилось — этот взгляд мог бы прожечь паркет насквозь. Не злой. Не агрессивный. Просто абсолютно сосредоточенный, хищно-внимательный, как у зверя, который не упустит то, за чем следит. Лисьи уши стояли торчком — рыжие, с тёмными кончиками, чуть подвижные. Они едва заметно поворачивались на каждый звук — на удар мяча, на скрип чужого шага, на далёкий смех из зала. Непроизвольно, инстинктивно, как у живого существа, которое привыкло слышать всё вокруг, даже когда смотрит в другую сторону. Хвост был пышным, с белым кончиком, и он жил своей жизнью — балансировал при поворотах, резко уходил в сторону при смене направления, вытягивался при прыжке. Мангл поняла, наблюдая, что он использует его осознанно: при резком развороте хвост чуть опережал движение корпуса, задавал направление, помогал удерживать центр тяжести в том месте, где нужно. Не декорация — инструмент. Она наблюдала за ним и не сразу поняла, что перестала жевать печенье. Он вёл мяч медленно — нарочито медленно, давая себе и мячу время. Потом резко ускорился: шаг влево, мяч под правую руку, шаг вправо — мяч под левую, за спину, снова вперёд. Ложный замах — он поднял руку, как будто готовится к броску, и Мангл невольно проследила за воображаемой траекторией, — но вместо броска резко ушёл в сторону, сделал пол-оборота, и тут прыжок. Прыжок был красивым. Не показным — просто функционально красивым, как бывают красивы вещи, которые работают именно так, как должны. Он оттолкнулся от паркета и на секунду завис в воздухе — именно завис, не по физике, а по ощущению — тельняшка обтянула спину, мышцы проступили чётко, хвост вытянулся в линию. Правая рука с мячом шла вверх плавно и неотвратимо. Кисть в последний момент чуть щёлкнула — и мяч пошёл в кольцо. Звук был идеальным. Не металлический удар об обод — чистый, мягкий шелест сетки. Мяч прошёл насквозь, почти не задев кольца, и упал вниз. Фокси приземлился мягко, на обе ноги, сразу уходя в движение — подхватил мяч на отскоке, не останавливаясь. Как будто это было единое неразрывное действие: взлёт, бросок, приземление, подбор — одна фраза, без пробелов. Мангл выдохнула. Она не заметила, что задержала дыхание. Рядом, у бортика, стоял второй человек. Он опирался на борт локтями — расслабленно, лениво, как человек, который видел это уже много раз и любит всё равно. Жевал соломинку. Длинные синие уши свисали по бокам головы — почти до плеч, мягкие, чуть покачивающиеся. Кролик-аниматроник, высокий, с узкими плечами и умными спокойными глазами. На нём была простая серая футболка и джинсы — без лишнего. — Фокси, — сказал он, вынув соломинку изо рта, — у тебя уже слюна на паркете. Остынь. До игры ещё три дня. Фокси поймал мяч, прижал его к боку. Остановился. Повернулся к Бонни — медленно, с тем видом, с каким оборачиваются люди, не считающие нужным торопиться, потому что торопиться незачем: они уже там, где надо. — Пока я капитан, — сказал он, — мы будем готовы хоть завтра. — Голос был хрипловатым, с низкими нотами, и в нём была та же уверенность, что в движении — не наигранная, не специально поставленная, а просто природная, как часть конструкции. — Эти сосунки с «Ржавой пиццы» даже не поймут, что их убило. Бонни пожал плечами — не соглашаясь и не возражая. Просто принимая к сведению. — Кстати, о новеньких, — произнёс он, снова вставляя соломинку в зубы. — Майк сказал, сегодня привезут ту чирлидершу. Пауза была короткой, но Мангл её поймала. Уши Фокси дёрнулись. Едва заметно — но дёрнулись. Он снова начал вести мяч, но теперь в движении было что-то другое — чуть более резкое, чуть более напряжённое. Как будто информация не понравилась и нашла выход не в словах, а в жесте. — Чирлидерша, — повторил он. Не вопросительно — скорее пробуя слово на вкус и морщась от него. — Мне что, клоунесса теперь будет под ногами вертеться, пока я играю? — Она будет выступать в перерывах, — сказал Бонни спокойно. — Майк так сказал. Поддержка команды, шоу, всё такое. — Поддержка. — Фокси произнёс это слово так, как произносят что-то, смысл которого кажется оскорбительным. Он резко остановился, повернулся к Бонни с мячом в руке. — Мне нужна поддержка? Я, по-твоему, не справляюсь сам? Люди приходят сюда смотреть на мою игру, а не на пляски неизвестно кого с помпонами. Бонни посмотрел на него без выражения. — Люди приходят за пиццей, — сказал он. — Остальное — бонус. Фокси открыл рот, закрыл. Это его, видимо, задело — или позабавило против воли, потому что где-то в уголке рта что-то мелькнуло. Но он не дал этому развиться. — Смешно, — сказал он. — Очень смешно. — Снова начал вести мяч, ходя по площадке. — Посмотрим, что скажет Майк, когда эта клоунесса начнёт путаться у меня под ногами прямо во время игры. Ещё и травмируется, потом возись. — Может, она умеет двигаться, — предложил Бонни. — Чирлидеры обычно неплохо двигаются. — Чирлидеры двигаются вдоль бортика с помпонами, — отрезал Фокси. — На паркете им делать нечего. — Он остановился снова, огляделся по площадке — тем взглядом, каким осматривают своё. — Эта площадка — моя. Здесь каждый сантиметр я знаю наизусть. Здесь я работаю. И я не собираюсь делить её с кем попало, кто пришёл поиграть в красивые наряды. Бонни медленно повернул голову в сторону входа — туда, где стояли Мангл и Фредди. Фокси проследил за его взглядом. Они встретились глазами. Мангл стояла у края площадки и держала в руке недоеденное печенье с корицей. Левое ухо висело — упало ровно в тот момент, когда Фокси на неё посмотрел, и она не успела его поправить. Она держала его взгляд секунду — потом взгляд всё-таки опустила, потому что в этом одном глазу было столько безапелляционного, спокойного превосходства, что смотреть на него прямо было физически некомфортно. Фредди стоял рядом, положив большую ладонь ей на плечо — лёгко, просто обозначая: я здесь. Фокси смотрел на них обоих несколько секунд. Потом его взгляд задержался на Мангл — на её форме, на помпонах под мышкой, на висящем ухе — и он, не говоря ни слова, с размаху ударил мячом в щит. Грохот был такой, что несколько посетителей за ближайшими столиками обернулись. Мяч отскочил, прилетел обратно, Фокси поймал его одной рукой, не глядя. Развернулся спиной к ним и снова пошёл к кольцу. Фредди негромко выдохнул рядом с Мангл. Не разочарованно — просто как человек, который привык к чему-то и всё равно надеется, что в следующий раз будет иначе. — Не обращай внимания, — сказал он тихо. — Пиратский характер. Мы все привыкли. Мангл смотрела на широкую спину Фокси — на то, как тельняшка обтягивает плечи, как хвост покачивается при ходьбе, как он ведёт мяч, уже снова погружённый в своё, уже снова один в своём мире, где она не существовала и существовать не должна была. Она поправила ухо. Откусила последний кусочек печенья. Дожевала. Крошки остались на пальцах, она машинально вытерла их о юбку формы. — Пиратский характер, — повторила она тихо, не вопросом, просто возвращая слова в воздух. — Он не злой, — сказал Фредди. Так же, как скажет потом Чика. Все они, видимо, привыкли объяснять Фокси именно так — первым делом уточняя, что он не злой. Как будто это самое важное, что нужно знать. — Просто у него... своё представление о том, как должно быть. Мангл кивнула. На площадке снова звучал мяч. Тук-тук-тук. Ровный, уверенный, гипнотический ритм. Фокси двигался по паркету — один, как всегда, в своей стихии, капитан своего корабля и своей площадки, и пустое пространство вокруг него было не одиночеством, а пространством, которое он занимал целиком, не оставляя места ни для кого другого. Мангл смотрела на него и думала о том, что в старой пиццерии мяч никогда так не звучал. Там он был спущенным и вялым, и падал, не долетая до кольца. Здесь мяч звучал как сердцебиение. Она не знала ещё, что это сравнение будет преследовать её долго.