Gift Brings a Sweet Dream. Sleeping Prince Xie Lian / Дар Приносит Сладкий Сон. Усыпляющий Принц Се Лянь

«Четыреста лет тому назад на центральной равнине раскинулось древнее государство, называемое Сяньлэ. Государство Сяньлэ занимало обширные и богатые территории, народ его жил в мире и радости. Государство владело Четырьмя Сокровищами: несметное множество красавиц, блестящие музыканты и поэты, горы драгоценностей и самоцветов. А четвертым сокровищем являлся Его Высочество наследный принц. Красота его, тёплая и юная, способна была затмить и весенние императорские сады, и закатное небо. За что бы ни брался Его Высочество, всё у него получалось, во всём он достигал совершенства: каллиграфия и живопись, музыка и фехтование. А острый и живой ум наследного принца заставлял трепетать и союзников королевства, и недоброжелателей. Но более всего почитали и любили Его Высочество за безграничную доброту. Ещё до его совершеннолетия по всей стране стали открываться дома всеобщего воспитания, организованные благодаря щедрым пожертвованиям принца. Столица была избавлена от беспризорных детей. Но на этом помощь Его Высочества не заканчивалась. Ходили слухи, будто наследный принц постоянно сбегает из дворца, чтобы взглянуть на жизнь своих подданных. А возможно, их распространяли столичные дети, которых Его Высочество навещал, дабы раздать сладкие подарки и убедиться, что о них подобающе заботятся.  Наследного принца Сяньлэ почитали как образец совести и добродетели, и потому ни для кого не стало неожиданным, когда Владыка Шэньу окрестил его своим самым праведным верующ…» Бань Юэ вздрогнула от треска. Стол, за которым они с Хуа Ченом сидели – совсем новый, и недели не простоявший – занялся огромными, дымящимися трещинами от места, на котором покоилась рука бога. Лежащий в углу Эмин яростно клокотал. – Генерал Хуа, вам следует более бережно относиться к вещам, – пожурила девушка, впрочем, без особого энтузиазма. Мебель столь тонкой работы жалко, но Хуа Чен всегда был очень… вспыльчивым. В особенности, когда дело доходило до Его Высочества. – Мне продолжить читать? – Не вздумай, – чуть мягче, чем ожидалось, отозвался Хуа Чен. Ярость и скорбь всё ещё рвали душу, но, в отличие от большинства божков, Бань Юэ не читала эти гнилые тексты с желанием унизить. Ни его, ни милого Се Ляня. – Сожги. Этого ублюдка не должны помнить, как благодетеля, – Бань Юэ окинула неуверенным взглядом сначала стопку свитков, откуда она взяла текст, а потом и свиток в собственных руках. – Насколько я помню, в каждом из трактатов Его Высочество так или иначе представляется, как самый праведный верующий прошлого Императора. Или самый любимый. Или самый добродетельный… это книги из небесной библиотеки, ожидаемо, что они посвящены богам в первую очередь, – правый глаз угрожающе пылал алым.  – Ты говорила, что в этих свитках нет ничего, кроме легенд о Его Высочестве? – Да, – не успела юная богиня войны договорить, как свитки занялись пламенем. Бань Юэ, недолго думая, кинула открытый текст в стремительно догорающий костёр. – Генерал Хуа, при всём уважении, разве это разумно? Я понимаю, что в уничтоженных вами текстах написана ложь, но ведь не только. Не лучше ли было отредактировать свитки? – Бань Юэ скользнула взглядом по пеплу. – Сейчас на небесах не осталось ни одного самостоятельного трактата о Его Высочестве. – Тем лучше, – чем меньше клеветы, тем меньше вероятность, что покой его Спящего Принца будет нарушен. – Бань Юэ, некоторые здания проще и быстрее снести, чем ремонтировать. На гнилой основе ничего толкового стоять не будет. Это же относится и к текстам. Те, которые принесла ты, воспевали выродка Цзюнь У, прикрываясь добрым именем Его Высочества, а те, что были сожжены ранее, рассказывали про измену, которой никогда не было, дабы вызвать страх и послушание. Разумеется, заменить записи необходимо, но этому лживому мусору не место в небесной библиотеке, – Бань Юэ нахмурила тонкие брови. – А вторая часть трактата о Четырёх Великих Бедствиях? – Хуа Чен сжал зубы, пережидая бурление негативной ци. После того, как Его Высочество уничтожил проклятые канги, сила бесновалась, будто не могла понять, как уместиться в одном человеке. Сначала покой не давала ци гэгэ. В один момент она была буйная, словно нутро Тунлу, а в другой становилась настолько покойной, будто Хуа Чен отведал корзину драгоценных даров. Светлая и тёмная, дихотомичная и одновременно целая – Хун-эр ужасался лишь от мысли, что нужно пережить, дабы создать такую энергию. Однако при всей непокорности ци, она не желала Хуа Чену зла, напротив, будто содержала часть любви своего хозяина. Потому, несмотря на некоторые трудности, преобразованию и использованию поддавалась легко. В любом случае, даже самая большая передача духовной энергии имеет свойство рассеиваться. Но стоило уйти ци Усыпляющего Принца, как Хуа Чена нарекли новым Небесным Императором. И… новая ци была куда менее приятной. Несмотря на перестройку, фундамент небесных чертогов всё ещё хранил эхо энергии сукиного сына Цзюнь У. Безликого Бая. Если демоническая ци Его Высочества была просто тёмной, то в энергии принца Уюна было столько маниакальной злобы, что даже небесный свет до сих пор не мог полностью её вытравить. Разумеется, Хуа Чен пытается, и даже преуспевает в этом. Но он слишком медлительный. По его плану энергия Цзюнь У должна была покинуть этот мир раньше, чем гэгэ вновь воплотится. Хун-эр лишь надеялся, что Его Высочество не почувствует след этого чудовища, когда поднимется наверх. Не должен, по идее – ни другие боги, ни непревзойдённые присутствие Безликого Бая на Небесах не замечали… может быть, Хуа Чен слишком торопился? Конечно, хотелось позаботиться и успокоить. Показать, что теперь тут безопасно, что больше никто не обзовёт грязным и не прогонит. Но вдруг Се Лянь ощутит присутствие своего мучителя? Он ведь только-только перестал бояться Небес, согласится ли он подняться вновь, если что-то пойдёт не так?… – Генерал Хуа? – И что же с ним? – безразлично отозвался бог. – Уже ничего. Его вы тоже сожгли, – чужие губы растянулись в кровожадной ухмылке. Бань Юэ вздохнула. – Хотя текст содержал лишь описание демонического бытия Его Высочества.  – И даже так оклеветал. – Судить не мне, но… – девушка замолчала, силясь подобрать слова помягче. – Генерал Хуа, все письменные источники об усыплении тридцати трёх небожителей тоже канули в лету. Чиновники со средних небес поговаривают, что вы хотите… исказить факты. – С каких пор тебе не всё равно на болтовню этих бездельников? – Я просто беспокоюсь за вас. Если недовольных будет много… – Не говори глупостей. Эти идиоты избрали меня, потому что у самих взять ответственность кишка тонка. Даже если они будут ныть, я не представляю, что должно произойти, чтобы у кого-то из святош хватило духу хотя бы на подобие оппозиции, – а жаль. Если бы небожители не были стадом тупых овец, наслаждающихся узурпаторством Цзюнь У, можно было бы избежать многих бед… Нужно внимательно проверить оставшихся богов – из тех, кто на прошлом Празднике Середины Осени попал в первую десятку, одна Повелительница Дождя оказалась без скелетов в шкафу. Наверняка у других за душой грехов не меньше. Да и нижние небеса не мешало бы прорядить – он слышал по крайней мере парочку историй о том, как вознёсшийся небожитель тянул следом за собой родственников или фаворитов, которые не приносили небесам ничего, кроме растраты ци. – Историю пишут победители. Тебе ли не знать об этом, Бань Юэ. Девушка снова грустно вздохнула, но кивнула. Неприятное, но правдивое напоминание… – Я знаю, о чём ты думаешь, прекращай. Нынешний исход наилучший, не твоя вина, что остатки народа Баньюэ мародёрствуют.  – Я переживаю не только из-за этого… – Тогда прекращай тем более, – Хуа Чен встал и протянул руку. Эмин, повинуясь команде, тут же влетел в ладонь, довольно сощурив чёрный глаз. Хуа Чен закрепил ятаган на поясе. – Всех на свете не пережалеешь, только нервы себе испортишь. – Мне заказать новый стол? – перевела тему богиня, поднимаясь со своего места. – Бань Юэ, ты теперь не чиновница нижних небес, незачем заниматься подобными делами в чужом дворце, – Хуа Чен придержал дверь, дожидаясь девушку.  – Знаю. Но мне не сложно. К тому же, вы теперь Небесный Император, так что относительно вас я нахожусь на том же расстоянии, что и раньше, – рассудила богиня. – Ты только другим такое не говори, – Хуа Чен знал, что Бань Юэ могла за себя постоять, и всё же не стоило давать другим чиновником повод закинуть свои ноги ей на шею. – С каких пор генералу Хуа не всё равно, что подумают другие? – на губах девушки появилась небольшая улыбка. Его Величество весело хмыкнул. – Подловила. У тебя сейчас есть дела? – Бань Юэ задумалась. – Мне нужно проверить, как идёт постройка новых храмов, и ещё раз перетрясти записи насущных молитв, но это терпит. У вас есть какое-то дело ко мне? – Пей-чтоб-его-род-перестал-расти-Мин попросил Его Высочество сопроводить на Небеса своего щенка. Подумал, тебе будет интересно с ним поиграть, – Бань Юэ насупилась и покраснела. – Генерал Хуа, не надо обзывать Пей Су. Он мой друг и мне неприятно. – Конечно, собака – лучший друг человека, – Бань Юэ недовольно сложила руки на груди. Хуа Чен усмехнулся. – Молчу. Так ты идёшь? – … Да. Его Величество аккуратно направил девушку в сторону площади, уступая ей место. Бань Юэ ему приглянулась незадолго до третьего вознесения. Невзирая на горе, которое ей причинили народы двух враждующих государств, она всё ещё отчаянно желала уберечь их. В тот момент, когда девушка просила Хуа Чена о помощи… Низвергнутый бог давно поклялся не вмешиваться в дела потомков смутьянов и изменников, но как он мог отказать этой мольбе, так похожей на слова его несчастного принца? Какая ирония, что именно предотвращение двухстороннего геноцида стало последним толчком к вознесению. Хотя божественность никогда не была его желанием, именно возвращение на Небеса исполнило его самую заветную мечту. Хуа Чен узнал, что Его Высочество не покинул этот мир. Сделать Бань Юэ служащей нижних небес – меньшее, чем он мог её отблагодарить. Хотя угасание военных действий произошло преимущественно благодаря Хуа Чену, репутация Бань Юэ на пограничной территории возросла настолько, что запустила зарождение её культа. Учитывая все обстоятельства, вознесение девушки было не более, чем вопросом времени. И сейчас, став небесным императором, Хуа Чен был особенно рад этому обстоятельству. Обычно боги войны имели слишком буйный нрав, и поэтому тихая, исполнительная и беспроблемная Бань Юэ была самым настоящим спасением. Как жаль, что основная часть её верующих расположена на западе и граничит с территорией балбеса Циина – и его не подвинуть, и культ Бань Юэ не переместить. Как было бы здорово расположить её на востоке – вот там как раз толкового покровителя и недостаёт. Чисто гипотетически перемещение верующих – задача выполнимая, но её реализация может затянуться на столетия. По площади прокатилась волна духовной энергии – едва различимая для обычных богов, подобная пульсу в ушах для Хуа Чена. Колокол, отмечающий прибытие новых небожителей, немного качнулся – слишком мало для нового вознесения, слишком много для бога. Чиновники из дворца Мингуана, сторожившие площадь перемещения, неуверенно переглянулись. Дар Приносит Сладкий Сон и раньше был неоднозначной фигурой для Небес, но в последний год небожители окончательно запустились в своих суждениях относительно его персоны. Король демонов, переживший вознесение после смерти, посланник мора, направивший его на самого себя, спаситель Небес и отравитель тридцати трёх небожителей, сумасшедший верующий нового Императора и его же неприкосновенный муж. Чиновники даже не были уверены, как правильно к нему обращаться, чтобы не разгневать непревзойдённого демона или Его Императорское Величество. А столкнуться с последствиями чужого гнева им точно не хотелось. Тусклое золото глаз быстро и оценивающе скользнуло по небожителям. Боятся. Се Лянь может понять… и всё-таки он солжёт, если скажет, что эта неловкость не вызывает у него веселья. Его Высочество опустил голову в небольшом поклоне. Служащие Мингуана, растерявшись, наперебой принялись отбивать поклоны разной степени глубины. До чего нелепо. Хуа Чен же любовался. Если знать, на что обращать внимание, было очень легко угадывать состояние гэгэ по его внешнему виду. И, бесспорно, после воплощения оно стало лучше. Кисти рук, шея и макушка всё ещё оставались закрыты перчатками, лентой и мафорием, но лицо и волосы уже которую неделю подряд не были спрятаны от чужих глаз. Похоронный белый в одежде чуть разбавился серебряным, а корона, пояс и браслеты из даров цвели ровно и спокойно. Пара секунд – и самое нежное лицо на свете озарилось мягкой улыбкой. – Сань Лан, – радостно позвал Его Высочество. Хуа Чен, быстро сократив оставшееся расстояние, заключил супруга в объятия и накрыл поцелуем любимые губы, неизменно хладные и сладкие. Затем, не удержавшись, расцеловал щёку и висок, чуть отодвигая ткань покрова. – Сань Лан, – снова позвал Се Лянь, смущённо и немного капризно. Не на людях же… Хуа Чен умилённо усмехнулся, но всё-таки отстранился. Если не брать во внимание румянец, сошедший с щёк задолго до мучительной смерти, смущался Его Высочество точно также, как и четыреста лет тому назад. Прекрасный во всех отношениях. – Этот муж так скучал. Минуты, проведённые вдали от гэгэ, подобны пыткам, – с лукавой улыбкой принялся оправдываться Хуа Чен. Однако Се Лянь, вместо того, чтобы посмеяться или шуточно пожурить, виновато опустил глаза. Каждый раз, когда это стыдливо выражение появлялось на родном лице, Его Величество испытывал состояние, близкое к помешательству. Хотелось то ли встать на колени и пообещать мучительную гибель всем обидчиком, то ли уложить в постель и беспрестанно жалеть, будто гэгэ был тяжело болен. – Прости, с тех пор, как я вернулся, в сон клонит сильнее прежнего. Я попрошу, чтобы Инь Юй разбудил меня в следующий раз, – Се Лянь нежно погладил чёрные волосы, будто пытаясь возместить ту заботу, которую не мог оказать во время сна. Хуа Чен перехватил чужую ладонь и прижал её к своим губам. – Гэгэ должен спать столько, сколько пожелает. Напротив, этот супруг обязан приносить свои извинения за то, что Его Высочество был вынужден проснуться в одиночестве, – Хуа Чен искренне надеялся, что после окончания перестройки небес и получением полного контроля над ци, таких дней почти не останется. В выцветшем золоте глаз снова появилась радость. Бог оставил ещё один поцелуй на белой перчатке. Сила Спящего Принца рождалась в царстве грёз. Душа успокаивалась, тело исцелялось, а ци наконец находила баланс и рождала на свет самостоятельные ростки даров, которые были и оружием Се Ляня, и благословением, и энергией, питавшей жизнью Призрачный город. Лишать гэгэ сна было равноценно пытке, на которую он всё же готов был пойти, чтобы угодить своему богу. Нельзя даже намёком поощрять эту мысль. Се Лянь, напоследок погладив острые скулы мужа, чуть отстранился и взглянул в сторону молодёжи.  Пей Су значительно окреп с тех пор, как они забрали его из разрушенного лагеря на границе. Не мудрено. Без постоянной угрозы со стороны покойных солдат Баньюэ, с большой решительностью при жизни и прахом, хранящим след пусть не близкого, но божественного предка, да на благодатной земле Призрачного города его сила сейчас, должно быть, делала его призраком уровня «свирепый». Крайне удачное обстоятельство… по многим причинам. Разумеется, сам Пей Су говорил, что совершенствуется исключительно для силы. Вот только – какое невероятное совпадение! – стоило ему заметить, что он продвинулся в своём… демоническом совершенствовании, первым, что он улучшал, был не вид его атак или щитов, а собственный облик. И – конечно же, чистой воды случайность – только когда его внешность стала достаточно походить на ту, что он имел до смерти, Пей Су перестал избегать Бань Юэ. И – как много в жизни неожиданностей – именно в тот момент сам стал искать встречи с ней. Сейчас, глядя на румяную, едва заметно улыбавшуюся Бань Юэ и подошедшего на максимально близкое расстояние, но упорно отводившего глаза Пей Су, непревзойдённый не мог сказать наверняка, говорили ли они о чём-то до этого момента или молчали. – Бань Юэ, – мягко подозвал Се Ляня, убедившись, что не прерывает что-то важное. Девушка, осознав, кто её позвал, тот час же подошла. – Здравствуйте, Ваше Высочество, – вежливо, но не холодно отозвалась богиня, глядя снизу вверх спокойно и почтительно. Усыпляющий Принц заключил девушку в объятия. Сама Бань Юэ, хоть никогда и не шла первая на контакт, привычно потёрлась щекой о белые одеяния, вдыхая цветочный запах. Несмотря на то, что с Хуа Ченом она познакомилась ещё будучи ребёнком, и сам генерал Хуа был значительно старше, богиня никогда не воспринимала его, как опекуна. Причин было много. Первая встреча, во время которой Хуа Чен чётко обозначил, что несмотря на помощь, заботиться о себе Бань Юэ должна сама, последующее за ней отношение, как ко взрослому человеку, возможно тот факт, что сама Бань Юэ никогда не возражала против этого… Генерал Хуа был скорее другом с высшим социальным статусом, нежели наставником. Се Лянь относился к ней совсем по-другому. Всегда обеспокоенный и заботливый, он предлагал, даже когда Бань Юэ ни о чём не просила. Она никогда не знала родительского тепла, но ей казалось, что как-то так оно и должно ощущаться. Так что, пока генерал Хуа и Усыпляющий Принц искали прах Пей Су, ненароком стала следовать за демоном по пятам, словно любопытная дворовая кошка, которую впервые подкормил человек. И хотя их отношения нельзя было назвать детско-родительскими – в конце концов, Бань Юэ была для этого уже слишком взрослой – девушка испытывала к Его Высочеству привязанность. Не более сильную, чем к Хуа Чену, но определённо особенную. – Как у тебя дела? Справляешься с новыми обязанностями? – аккуратно спросил Се Лянь, отстранившись. – Обязанности бога войны немного сложнее, если сравнивать со службой на средних небесах, но я думаю, это связано с перестройкой. Я считаю, что мне эта должность по силам, – кивнула своим рассуждениям девушка. Из-за прямоты её слова порой звучали со стороны слишком самоуверенно, но Бань Юэ никогда не озвучивала свои мысли, если они не имели реального основания. – Рад слышать. – Гэгэ, хочешь, я отдам восточные земли под покровительство Бань Юэ? – промурлыкал Хуа Чен, обняв мужа за талию. – И тебе не придётся следить за докучливыми божками, и мне спокойней. – Восточные земли? Я думал, верующие Бань Юэ живут на западе, – растеряно отозвался Се Лянь, неуверенно и немного испуганно глядя на богиню. Неужели он проспал развитие культа около своего же города? – Всё так. Генерал Хуа шутит, – успокаивающе заверила Бань Юэ. Его Высочество едва заметно выдохнул. – Не шучу, а рассматриваю перспективу, – поправил богиню Хуа Чен, утыкаясь в корону цветов. До чего же его Спящий Принц вкусно пах. – Разве это хорошо для Бань Юэ? – удивился Се Лянь. – Я слышал разговоры небожителей, которые отвечают за восток, все как один говорят, что это плохое место для покровительства из-за Призрачного города. – Они так говорят, потому что они лодыри, – флегматично припечатала Бань Юэ. – Ха! – Хуа Чен довольно оскалился. – Говоря объективно, восток самая перспективная территория для богов войны, не входящих в первую десятку, – невозмутимо продолжила Бань Юэ. – Север самый беспроблемный, однако он стал и остаётся таким благодаря генералу Мингуану. Его культ слишком силён, чтобы с ним можно было конкурировать, а демонов слишком мало, чтобы эта конкуренция хотя бы зародилась. На юге чуть более неспокойно, что могло бы быть хорошим стартом для новичков – достаточно демонов для молитв, но недостаточно для того, чтобы они тянули слишком много силы. Однако вместе с тем на юге есть два крайне агрессивных, вечно враждующих и очень сильных бога войны. Я… на самом деле даже боюсь представить, от скольких конкурентов генералы Сюаньчжень и Наньян ненароком избавились за столетия. Они хуже, чем три культа Мингуана вместе взятых, – Хуа Чен скривился, будто перед ним оказался особенно уродливый и вонючий труп рыбы. Се Лянь сохранил вежливое выражение лицо, однако губы чуть поджались в напряжении. Да, они определённо понимали, о чём говорила Бань Юэ. – Запад и восток, в сравнении, куда более удачные варианты. Но запад почти полностью занят культом генерала Циина, и хотя он не такой мощный, как у более старших богов, с ним бывает тяжело договориться. Да и демоны в этой части света самые агрессивные. На востоке же отсутствует сильный культ, демоны разнообразнее, чем на севере, но слабее, чем на западе. Призрачный город создаёт сильное искажение ци, но вместе с этим сдерживает демонов от бесчинств и является удобным местом для сбора информации. – А как же непревзойдённый на подконтрольной территории? – хитро улыбнулся Се Лянь. Бань Юэ безразлично пожала плечами.  – На территории генерала Мингуана есть много гнёзд свирепых, и никого это не волнует. Призрачный город, на самом деле, даже удобней – вы пускаете туда культиваторов, которые работают от имён богов, мало какой демон такое терпит, – плечи Се Ляня дрожали от тихого смеха. – Я сказала что-то не так? – смущённо прервала свою речь богиня. Обычно она не говорит так много, может, вырвалось что-то лишнее. – Какой же ты очаровательный ребёнок, Бань Юэ, – умилённо сказал Усыпляющий Принц. Девушка непонимающе захлопала глазами. И как ей на это отвечать? – Бань Юэ, проводишь Пей Су сама? – спросил Хуа Чен, довольно прозрачно намекая, что обмен любезностями можно заканчивать. – Да, конеч… – уже было согласилась девушка, как Хуа Чен, скользнув взглядом по Пей Су, нахмурился. – Хотя, нет, лучше-ка подзову чиновников из дворца Пей… – не успел он договорить, как Бань Юэ, осознав, куда ведёт окончание этой фразы, схватила несопротивляющегося свирепого за руку и почти бегом понеслась прочь от площади. – … она же в курсе, что не сможет скрыться от меня? – Се Лянь в его руках продолжал смеяться. – Сань Лан, будет тебе. Ты как деревенский староста, отгоняющей от младшей сестры сына местного пьяницы. – Я не могу сказать, что именно, но у них с Пей Мином есть что-то, что меня ужасно бесит. Хотя я верю в благотворное влияние гэгэ, так что пусть пока живёт. Сделаю великое одолжение, – Се Лянь ничего не ответил, но то, как он переплёл их пальцы, давало понять, что против небольших шалостей Его Высочество не возражает. Хуа Чен прижался губами к заострённому кончику уха сквозь ткань. – Пойдём? Это был не риторический вопрос. Если бы Се Лянь пожелал – они бы отправились в Призрачный город. Но непревзойдённый кивнул. Сань Лан так трудился, чтобы отстроить Небеса, было бы грустно ни разу не взглянуть на результат его усилий. А что до Се Ляня… он сможет с этим справиться. Он хочет смочь. Хуа Чен же, ведя его по богато отделанным улицам, даже не пытался скрыть обеспокоенного взгляда. Конечно, ему хотелось, чтобы гэгэ ходил по улицам небесной столицы гордо и без опаски, чтобы Его Высочество мог счесть это место своим домом. Но для этого необходимо было напоминать о жестоком и болезненном, и Хуа Чен чувствовал почти удушающую вину по этому поводу. – Гэгэ, если хочешь, мы можем вернуться, – в конце концов начал уговаривать бог. – Оно не стоит твоего волнения. – Не переживай об этом. Я… не совсем уверен, что чувствую, но рядом с тобой мне не страшно, – Се Лянь ободряюще улыбнулся. Хуа Чен покрепче сжал холодную ладонь. – Рад слышать. Я старался, чтобы столица изменила свой внешний вид, но если тебе что-то напоминает о… – Хуа Чен осёкся. Фактически, назвать то событие «вознесением» не будет ошибкой, но даже в голове это звучало, как большая издёвка. – … скажи мне, и я всё исправлю, – Се Лянь грустно улыбнулся. – Архитектура в тот момент была последним, на что я бы обратил внимание, – Хуа Чен печально вздохнул. Если бы он был более терпеливым… Се Лянь обнял его за руку. – Прошу, не расстраивайся. Я понимаю, почему ты беспокоишься, но это просто… другое. Все воспоминания со времени Тунлу больше похожи на сновидения, чем на реальные события. Вознесение пугает не конкретными формами, а ощущениями… Но, хоть я плохо помню, как выглядели Небеса до изоляции и разрушения, сейчас тут очень красиво. Сань Лан хорошо поработал. – По большей части, – Хуа Чен кивнул куда-то в левую сторону. Се Лянь, проследив за его взглядом, озадаченно заморгал. Дворец был… мягко сказать, странным. Его форма, цветовая палитра, орнаменты и статуи – не сочеталось абсолютно ни что. Чтобы создать такое сооружение нужен был немалый талант. Отрицательный. – Будучи Императором я могу отклонять некоторые чертежи, но внешний вид дворцов в конечном итоге остаётся на совести конкретного небожителя. Как видишь, совесть есть не у всех. – И чей же это… эм… объект? – поинтересовался Се Лянь, продолжая рассматривать сооружение. Такого хаоса в архитектуре он не видел давно. – Какой-то мало популярный божок литературы. Имени не помню, много чести. Это, кстати говоря, вариант после нескольких десятков правок, самый лучший по общему мнению. Таких страшилищ даже в царстве демонов не встретишь, – Се Лянь тихо засмеялся. – Сань Лан, ты пристрастен. – После всех своих мук имею полное право. Я и раньше знал, что большинство божков не имеют вкуса, а о красоте судят по количеству прилепленного золота, но масштаб понял лишь теперь, – Хуа Чен вздохнул, печально и наигранно. – Как жаль, что за это нельзя низвергать. – Зато свой дворец ты можешь обустроить так, как пожелаешь, – Его Высочество утешающе погладил предплечье мужа.  – Наш дворец, гэгэ, – напомнил Хуа Чен. – Он уже достроен, но дай знать, если тебе захочется что-то изменить. – Не думаю, что смогу сделать лучше, чем бог домашнего очага. Уверен, он восхитительный, – Хуа Чен улыбнулся. Он уже давно не был богом домашнего очага, но такое обращение из уст мужа грело душу. В конце концов, эта ипостась силы всё ещё живёт в нём. Благодаря его принцу и только для него одного.  Дворец Императора возвышался над всеми сооружениями, как было и до разоблачения Цзюнь У, однако вид в корне отличался. Раньше дворец верховного божества был сосредоточением холодного белого, строгих форм и порядка. Теперь же здание было чем-то средним между лесным пожаром и ясным закатным небом. Напоминание о том, что с каждым последующим вознесением пламя нынешнего Императора становилось всё яростней и беспощадней. Минуя главный вход – нечего докучать гэгэ видом зала совещаний – Хуа Чен неспешно повёл Его Высочество вдоль просторного коридора. Се Лянь ступал осторожно, внимательно осматривался и будто специально держался подальше от интерьера. Несмотря на любовь к мужу, он всё ещё опасался божественных строений. Хуа Чен не в обиде. Он будет утешать своё сокровище столько, сколько потребуется.  Когда-то его принц, ещё живой и тёплый, без единой тревоги, спокойной и гордой поступью входил в его храмы, уверенный, что его присутствие желанно. Хотя это было большим приуменьшением даже без любви Хуа Чена. Проклятый ребёнок с демоническим глазом, выросший во вздорного заклинателя, вознёсся на «женскую» должность – смех да и только. Какой человек бы стал молиться ему, находясь в здравом уме – так поговаривали неуважаемые наставники и высокомерные небожители. Ответ был дан, когда в его едва достроенный храм – маленький и небогатый – пришёл лучший из людей. В тот день Хун-эр был абсолютно счастлив. Народ же с тех пор медленно, но верно прибывали, зарождая культ – да, бог странный, но Его Высочество кому попало молиться не будет. К сожалению, тот радостный миг продлился недолго. Жизнь возлюбленного принца оказалась намного горше, чем выглядела со стороны. «Если ничего не изменится, Сяньлэ развалится на куски», – шептал он тихо и отчаянно, надорвав голос в попытке вразумить собственного отца. Столичное дворянство самодурствовало, храмы тянули баснословные деньги из казны, армия нуждалась в переобучении. А в Юнани начиналась засуха. Его Высочество так старался помочь, делал всё, что в его силах, а порой даже больше, но что слово принца против императора? Хуа Чен никогда не признается, но он искренне жалеет, что не выжег весь кислород из лёгких старого ублюдка. Народные волнения обратились Гражданской войной. Его Высочество метался между собраниями чиновников, военными советами и полем брани, где солдаты невольно начинали вспоминать, что будучи ребёнком их принцу пророчили вознесение с мечом в руках. А Хуа Чен снова был бесполезен. Небожитель, а толку? Ни на битву благословить, ни доспехи заклясть, ни клинок врага притупить. И всё же он пытался облегчить жизнь Его Высочества, пусть и мало на что годился: палатку прогреть, пищу насытить да головную боль притупить. Но Се Лянь – его сильная и благородная золотая ветвь с яшмовыми листьями – всё равно возносил ему благодарность, будто правда знал, чьих это рук дело. Будто этого было достаточно. Хуа Чену хотелось плакать. Его принц спал всё хуже. Три изнурительных, долгих года войны сводили с ума. Люди с обеих сторон были истощены, казна Сяньлэ уже давно опустела, а конца края этому противостоянию было не видать. Строптивый император, уже весь больной и хромой, с поистине ослиным упрямством продолжал взбираться на трон в те моменты, когда приступы болезни удавалось купировать. Но его хватка неминуемо слабела, и Се Лянь получал всё больше свободы в своих действиях. Так начались переговоры с Лан Ином, напряжённые для уцелевшей верхушки столицы и блаженные для обычных солдат – робко зиждилась надежда на окончание войны. Пришлось идти на большие, почти неадекватные уступки, однако целостность Сяньлэ должна была сохраниться, а династия Се остаться у власти. Чтобы закрепить договор, решено было пожертвовать последние уцелевшие драгоценности из королевской сокровищницы Юнани. Послом доброй воли стал Его Высочество – юнаньцы помнили его учатие и никого другого бы не приняли. Вот только помимо невинных жертв среди юнаньцев были и кровожадные, мерзкие уёбки, жадные до чужой боли, мародёрствующие ещё до начала войны. Се Лянь не подумал о них, потому что мог с ними справиться. А вот с оберегающим их Безликим Баем – нет. Хуа Чен не знает – и никогда не посмеет спросить – сколько длились страдания его принца. На его расчленённом теле не было ни единого живого места. При жизни чаще прочих Се Лянь молился двум богам – Небесному Императору Цзюнь У и хранителю домашнего очага Хуа Чену. Он был самым праведным верующим, самым лучшим из людей, ближайшим к вознесению. Его Высочество был уверен, что в храме Шэньу ему обязательно помогут. И какого же было его отчаяние, когда божественная энергия не дала ему даже ступить на порог. Се Лянь плакал, кричал, умолял исцелить его, забрать его память, развеять, лишь бы не было так адски больно, но взамен получил лишь ожоги от защитного барьера. Теперь на месте добродетельного верующего небожители видели лишь презренного демона. Что же до храмов Хуа Чен… за сожжение смертных его изгнали с Небес, связь с верующими была потеряна. Хотя даже если бы не была, от его культа в мгновение ока остался лишь пепел. Се Лянь, имея неприкосновенность посла, отправился в путь с богатыми дарами и не вернулся. После того, как во дворец Сяньлэ дошла весть о возобновлении боевых действий, Император Се получил некое анонимное письмо, после чего объявил своего сына беглецом и отрёкся от него. Столица была в ярости – человек, которого они считали своим спасителем, бросил их на погибель. Стали уничтожаться любые упоминания о принце. Стали уничтожаться храмы странного бога, которому начали молиться с подачи Се Ляня. Хуа Чену так ужасно жаль, что он стал частью кошмара своего ненаглядного принца… – Мне здесь нравится, – тихо сказал Се Лянь после минут молчаливого созерцания. – Правда? – осторожно спросил Его Величество. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы его супруг пытался спрятать дискомфорт за маской вежливости. Се Лянь, задержавшись взглядом на небольшой жаровне, кивнул. – Это… очень похоже на твои храмы в Сяньлэ. Я знаю, что это не так, но где бы они ни находились, везде чувствовалось, будто их возводил лично ты, – Хуа Чен прижался растянутыми в улыбке губами к цветку на затылке. Не беря во внимание свою беспомощность во время войны, Хуа Чену нравилось быть богом домашнего очага. В том числе из-за влияния на храмы. Пока другие боги были вынуждены полагаться на смертных архитекторов, строителей и настоятелей, боги домашнего очага способны были изменять атмосферу жилище по своей прихоти. В случае храмов даже без собственных усилий – циркуляция ци между землёй и небом делала всю необходимую работу. Вознёсшись в третий раз как бог войны, Хуа Чен, к собственному огорчению, утратил эту способность. Но, кажется, всё-таки не полностью. – Я рад, что смог порадовать гэгэ. Мой Спящий Принц желает взглянуть на свои покои? – Этот принц желает взглянуть на всё, что его муж хочет показать, – игриво ответил Се Лянь. Хуа Чен мог ощутить жар на своих щеках. Его возлюбленный лучше всех на свете. Покои были тёмными, дабы свет не тревожил сон, и просторными, чтобы свежий воздух отгонял духоту и разбавлял сладкий аромат блаженного дара. Кровать с мягкими перинами и шёлковыми подушками раскинулась почти во всю площадь, способная вместить дюжину человек, никого при этом не стесняя. Столбы балдахина пустовали – цветы Усыпляющего Принца оплетут их лучше самой изысканной вуали. – Сань Лан, тут чудесно, – Се Лянь присел на край кровати, рука в белой перчатке на пробу сжала пуховое одеяло. Выцветшее золото глаз заволокло тонкой пеленой дрёмы. – Этот муж счастлив, что смог угодить. Не каждый удостоен чести подготовить ложе для Спящего Принца, – любовно ворковал Хуа Чен, понизив тон до полушёпота. Если его мужа клонило в сон, осмотр дворца может подождать. Се Лянь тихо засмеялся. – Это Небесному Императору по статусу положена постель, сравнимая с персиковым источником, – в конце концов, для небожителя сон являлся именно показателем роскоши, а не нуждой. – С моим даром же можно уснуть хоть стоя по пояс в болоте, хоть лёжа на раскалённых углях, – Се Лянь перестал смеяться, поймав на себе тёмный взгляд мужа. Ох, он… всё время забывает, что Сань Лану такие разговоры не по нраву. – Прости… – Гэгэ не должен извиняться, – Хуа Чен заключил мужа в объятия. Он почти уверен, что те примеры не были гипотетическими. – И спать где придётся тоже не должен. А даже если сильно захочется – только позови, и этот супруг сам отнесёт Ваше Высочество домой и обо всём позаботится, хорошо? – Се Лянь согласно кивнул и сильнее прильнул к Хуа Чену. Хоть он и считал, что Сань Лан слишком сильно беспокоится, Его Высочество всё ещё очень дорожил заботой своего бога. – Мой муж так добр, – елейно прошептал Усыпляющий Принц, взяв лицо Хуа Чена в ладони и поцеловав в кончик носа. Его Величество едва не мурлыкал от удовольствия, притираясь к нежным рукам. Алый глаз казался почти чёрным. В один миг спокойствие и сонливость сошли с лица Его Высочества. Хуа Чен напрягся, но, проследив за встревоженным взглядом, выдохнул. Он хотел сам показать это гэгэ, но не страшно. Может быть, даже хорошо, что Се Лянь заметил самостоятельно… Усыпляющий Принц встал и поспешно обошёл кровать, уверенный в том, что глаза его обманывают, а затем остановился так, как могут лишь покойники – будто застыл. Теперь сомнений не было. Низкий столик из красного дерева, расписанные золотом, разложенные перед ним широкие подушки, высокие свечи с витиеватыми узорами, связка благовоний. А в центре фигура юноши в красном. В белых руках – маленький огонёк, чёрные волосы закрывали один глаз. Второй же блестел рубином, отражая нарисованный свет. Алтарь. Алтарь хранителя домашнего очага, тут, в этой комнате, почти идеально походящий на… – Это… – выдохнул Его Высочество, не громче, чем шумели на ветру лепестки его даров. – Для тебя, гэгэ, – подтвердил подошедший сзади Хуа Чен. Помимо храма Небесного Императора на территории внутреннего двора Сяньлэ, во дворце, где жила царственная семья, располагался огромный алтарь, сделанный из нефрита и украшенный самоцветами. Тем не менее, Хуа Чену никогда не приходило в голову завидовать старикашке Цзюнь У. Его алтарь располагался в намного лучшем месте – в покоях Его Высочества. Се Лянь, несмотря на пренебрежение со стороны своих жалких слуг, сам его обустроил и лично поддерживал чистоту и менял подношения. Без посторонних глаз, способных осудить принца за любой неосторожный жест, его молитвы становились более открытыми и искренними. Хуа Чену не хватило бы слов, чтобы передать прелесть тех давних вечеров: Его Высочество, с распущенными волосами и в спальных одеждах, погружённый в свой монолог, в котором почти никогда не было просьбы, но всегда – благодарность и бесцельные вопросы о самочувствии и делах бога. Хуа Чену нравилось думать, что любимый принц мог чувствовать его присутствие. Или, по крайней мере, знал, что он внимательно слушал. Во время первого изгнания Хуа Чену посчастливилось суметь быстро отыскать Его Высочество. К сожалению, у него не хватило сил и ума, чтобы помочь несчастному принцу. Душу съедала вина: не смог защитить Его Высочество, не сумел похоронить как должно до того, как его нашли небесные чиновники, чтобы конвоировать на суд. Отомстить достойно – и то не сумел. Что моментальное сожжение против пыток и осквернения бездыханного тела? Одна мысль о том, чтобы посмотреть в глаза Се Ляню, вызывала головокружительную тошноту, ни до, ни после Хуа Чен не испытывал такого оглушительного стыда. Даже так он не мог оставить изувеченного возлюбленного одного, и всё-таки не придумал ничего лучше, чем нацепить на лицо маску и назваться Умином. Лишь недавно Хуа Чен понял: когда Его Высочество пришёл в свою разгромленную комнату, и его жалкие родители, и дружки-генералы уже давно успели показать свою суть, и скорбь с горем были направлены не на связанные с ними предметы. Алтарь, о котором Се Лянь так заботился при жизни, был не просто сломан – он казался обгоревшим. Его веру, его доброту и самые светлые чаяния втоптали в грязь и выбросили, будто ненужный мусор. Мир не просто отвернулся от Его Высочества – мир его возненавидел. Возможно, если бы не эта последняя капля, Се Лянь бы не пошёл искать озлобленные души на поле брани. Возможно, ему бы не пришлось снова умирать. Его Высочество осторожно уселся перед алтарём, словно один неосторожный вздох способен был развеять стол, как плохо сотканный морок. Кусочек прошлого, почему-то оказавшийся в настоящем. Пожалуй, самым большим отличием была статуэтка – Се Лянь точно помнит, что раньше у неё было два глаза. Как же хотелось дотронуться… ему… точно можно? Рука, уже было потянувшаяся к фигурке, дрогнула. А что, если она просто… рассыпется? Что, если он снова ошибётся и всё испортит? Быть отвергнутым богом – мучительно, почти невыносимо, но быть отвергнутым мужем… Нет, о чём он думает? Хуа Чен так любит его, так его ждал, разве он бы стал поступать с ним так жестоко? Ни разу не поступал… Пальцы в белых перчатках обхватили статуэтку. Се Лянь шумно выдохнул. Не пропала, не развеялась. При ближнем осмотре фигурка стала ещё больше походить на своего двойника из далёкого прошлого. Такая же лёгкая и гладкая, раскрашенная одновременно просто и узнаваемо. Се Лянь прижал божественный образ к давно замолчавшему сердцу. По щекам потекли слёзы, а из груди вырвался звук, задушенный, но полный такой муки, будто из него снова органы наживую доставали. – Ваше Высочество… – тихо позвал Хуа Чен, обняв своего мужа. Тот развернулся и прижался к нему с такой силой, словно иначе их обязательно что-то разделит. – Ваше Высочество, гэгэ, Се Лянь, А-Лянь. Мой драгоценный принц, мой самый любимый верующий. Прости, молю, прости, что не уберёг тебя. Мне так бесконечно жаль, что тебе пришлось столько страдать, столько выносить. Ты не заслужил этого, ни одного бранного слова, ни единого синяка и пореза. Мой ненаглядный, самый лучший на свете, тебя не должно было ждать ничто, кроме спокойствия и сытости, кроме верности и обожания. Прости, что не мог тебя холить и лелеять как подобает раньше, прости, что прятался за маской, когда был тебе так нужен. Но, что бы ни происходило, клянусь, я ни за что бы тебя не оставил, никогда бы ни на кого не променял. Моя жизнь – для тебя, моя божественность посвящена тебе. Нет никого, кто был бы достоин Небес больше, чем ты. Мой милый, милый… Се Лянь уже давно не нуждался в воздухе, но сейчас он не мог перестать задыхаться от слёз и облегчения. Бог и муж грел в объятиях, гладил по волосам и целовал в макушку, приговаривая, что он самый нужный и любимый, баюкая и утешая. Даже его плоды не даровали подобное облегчение. Плач постепенно стихал, переживания уходили, а на сердце становилось легко и безмятежно. Се Лянь, выбравшись из объятий, нежно поцеловал Хуа Чена. О, Небеса, как же он любит своего мужа, разве возможно, чтобы это чувство стало ещё сильнее? – Я не знаю, как тебя благодарить, – чуть осипшим голосом признался Его Высочество. – Это самый прекрасный подарок из всех, – Хуа Чен вместо ответа оставил поцелуй на чужом виске. Се Лянь поставил на прежнее место божественный образ и вернулся в объятия супруга, тихо любуясь алтарём. Долгие столетия он не мог даже взглянуть в сторону святынь, и теперь он пытался насытиться давно потерянным чувством умиротворения. Конечно, он был счастлив узнать, что Хуа Чен не винил Се Ляня в уничтожении своего культа и не возражал против его веры. Однако «не возражать» не значило «хотеть» и «ждать». И думая об этом здесь, в руках мужа, перед его алтарём… – Сань Лан, можно я помолюсь? – Хуа Чен оставил поцелуй на плече. – Это алтарь гэгэ. Он может молиться тогда, когда пожелает. Движения Его Высочества были размеренными и неспешными. Зажечь свечи, достать пару палочек благовоний из связки, окунуть их кончики в огонь на алтаре. Помолиться едва слышным шёпотом, отдававшимся в голове Хуа Чена шуршанием цветов. Поблагодарить в ней за прекрасный дом, за заботу, за согласие связать свою жизнь браком со своим верующим. Поставить палочки в подставку и наблюдать, как медленно поднимается ароматный дым. Хуа Чен прикрыл глаза, глубоко вдыхая туманящий разум воздух. Аромат благовоний и дара в его голове накрепко связаны с Се Лянем. Место, где можно было ощутить этот чудесный запах, действительно имело право называться домом. Его Высочество, развернувшись в объятиях, ласково поцеловал возлюбленного в румяную щёку. – Сань Лан хочет мне показать что-нибудь ещё? – спросил он с мягкой улыбкой. Хуа Чен больше не был богом домашнего очага, и всё-таки в обустройство жилища он всегда вкладывал всего себя. Се Лянь знал, как для него было важно, чтобы его работу оценили. Хуа Чен довольно прищурился, словно лис, которого угостили куском мяса.  – Конечно, гэгэ. Они осмотрели зал для личных приёмов и гостевые спальни, кухню и столовую, рабочие комнаты и библиотеку. Се Лянь, расслабленный после недавнего эмоционального всплеска, пригретый и заласканный поглаживаниями и поцелуями, двигался до того плавно и ленно, что наблюдение за ним вызывало лёгкую сонливость. Хуа Чен наслаждался этой медлительной негой, наслаждался тем, как любопытно гэгэ рассматривал стеклянную утварь или тянулся к старинным трактатам на вымерших языках. Его Высочество чувствовал себя почти также раскованно, как в Призрачном городе. – Мой любимый ещё не утомился? – поинтересовался Хуа Чен, когда Се Лянь, присевший, чтобы полюбоваться цветами, тихо зевнул.  Сад тоже пришёлся Его Высочеству по нраву, хотя в нём и не было места для прекрасного дара. «Сань Лан не должен извиняться, я бы сам не стал их выращивать в таком месте. Они чудесные, но слишком опасные, чтобы оставлять на уход богам». Усыпляющий Принц, смущённо опустив глаза, погладил лепестки близ растущего цветка. Пусть с дарами связь Се Ляня была крепче прочих растений, другие цветы всё ещё тянулись к его нежным рукам. – Нет… то есть, не сильно. Я хочу ещё немного побыть с Сань Ланом, – Его Высочество встал и обнял супруга за руку. – Мы можем быть рядом и когда гэгэ спит, – заметил Хуа Чен. Се Лянь усмехнулся. – Да, но это совсем другое… – Что ж, если гэгэ так угодно, то у меня есть ещё одно место, которое должно ему понравится. – И что это за место? Пусть Хуа Чен любил, когда Се Лянь пребывал в спокойствии, его радостное возбуждение он любил ничуть не меньше. Со времени жизни наследного принца и до сих пор источником этого состояния неизменно служили боевые искусства. Было несложно угадать, что его муж будет в восторге от добротно укомплектованной оружейной. Из-за особенности создания и функционирования Эмина, Хуа Чен, несмотря на периодическое раздражение из-за детского поведения ятагана, никогда бы не предпочёл ему другой клинок. Поэтому, хоть в третий раз он и вознёсся, как бог войны, мало какое духовное оружие могло вызвать его интерес, а уж обычное всегда было глубоко безразлично. Совсем иное дело Се Лянь. С самого детства он обожал блеск искусно сделанных клинков, и даже после того, как принял решение отказаться от возможного вознесения, чтобы заботиться о своём народе, эта любовь не уменьшилась. Императорская оружейная была самым дорогим местом для сердца Его Высочества, в ней он мог отрешиться от всех забот и печалей. Однако война нещадно съедала казённое золото, требовала ещё и ещё, и в конце концов, клинок за клинком, оружейная опустела. Хуа Чен помнил, как Его Высочество молча сидел перед алтарём, глядя на огни свеч сухими, грустными глазами, не смея жаловаться и роптать, но испытывая безграничную тоску. После смерти Се Лянь, как бы ни хотел, не мог заставить себя приобрести хотя бы один меч. Дары были совершенным оружием, искать другое было бы проявлением жадности и эгоизма. За четыре столетия в его собственности были лишь два клинка: Фансинь и Жое – серебристо-белый меч, подаренный Инь Юем. И то, Жое Се Лянь принял лишь после того, как низвергнутый бог сказал, что из-за концентрации энергии инь в клинке он бесполезен для небожителей, а из всех демонов совладать с ним может лишь непревзойдённый, и поставил перед фактом: либо меч станет собственностью Усыпляющего Принца, либо Инь Юй его уничтожит, от греха подальше. Но теперь, когда они были в оружейной Небесного Императора… технически, это же не совсем его? Он просто любуется вещами своего мужа – богу войны полагается иметь поражающую воображение оружейную. Хуа Чен наблюдал с радостной улыбкой и умилением в глазу за метаниями Се Ляня. Он носился по комнате, как счастливый щеночек, хватал оружие, делал выпады на пробу, ставил обратно и тянулся к следующему, не способный остановить взгляд и руки на чём-то одном. – Сань Лан, взгляни, какая прелесть! – в очередной раз воскликнул Се Лянь, проверяя на крепкость верёвку шэнбяо. Однако Хуа Чен вместо заинтересованного ответа или поцелуя в кончик носа нахмурился, прижимая пальцы к виску. Се Лянь, повесив оружие на прежнее место, обеспокоено спросил: – Что-то случилось? – Хуа Чен страдальчески вздохнул. – Эти идиоты только сейчас доделали защитный массив на востоке. Я должен благословить его, – просил же управиться за две недели. Но нет, им обязательно нужно было красть его время наедине с гэгэ. Если уж настолько опоздали, то могли бы достроить тогда, когда Его Высочество отлучится. – Тогда ступай, – Хуа Чен навалился на Се Ляня, практически повисая на его плечах, и протестующе простонал. – Сань Лан, так нельзя, – совсем не строго пожурил Его Высочество. – Не хочу уходить от гэгэ… – конечно, если бы он попросил, Се Лянь бы не отказался составить ему компанию. Хуа Чен мог одним взглядом заткнуть всех недовольных божков и создать барьер, который бы не позволил демонической энергии гэгэ помешать стабилизации массива. Однако он не хотел тревожить своего Спящего Принца ещё сильнее. И тем более не хотел омрачать его присутствие на Небесах двумя ходячими проблемами. – Чем быстрее Сань Лан уйдёт, тем быстрее сможет вернуться, – ободряюще сказал Се Лянь, любовно поглаживая по голове. Хуа Чен снова испустил мученический стон, но кивнул. Время бодрствования Его Высочества сильно ограничено, и богу не хотелось бы тратить его на бессмысленные споры, возникшие из-за чиновников-бездарей. К тому же, он должен был успеть уложить своего принца в постель. – Гэгэ как всегда прав. – Я буду ждать твоего возвращения, – Хуа Чен ласково и неспешно поцеловал мужа напоследок. Он должен собраться. Это не может занять слишком много времени. *** Времени прошло действительного немного, зато затраченные силы и терпение вызвали неприятную усталость и раздражение. Вряд ли Хуа Чен решиться уйти в медитацию для стабилизации ци – оставлять Его Высочество одного на такой большой срок категорически не хотелось – однако после выполнения масштабных и сложных техник мысль об этом казалась очень заманчивой. Возможно, существовал другой метод, но отыскать его Хуа Чен пока не сумел. Может быть, он всё-таки попросит Линвэнь о помощи… Хуа Чен раздражённо нахмурился. Ему была по нраву возможность отслеживать перемещение всех чиновников на небесах, но, к сожалению, это не избавляло его от неприятных встреч, когда он был настолько уставшим. Так что сейчас он мог лишь ожидать очередную порцию головной боли – несправедливую и беспощадно надвигающуюся. – Хуа Чен! – в один голос загорланили две ошибки природы. И тут же, напрягшись из-за того, как похоже прозвучали их голоса, кинули друг на друга неприязненные взгляды. – «Ваше Величество». Не забывайте своё место, – безразлично произнёс Хуа Чен, даже не попытавшись открыть глаза. Фен Синь и Му Цин на первый взгляд казались разными, как день и ночь, жара и холод, собака и кошка, но любой, кто провёл бы с ними больше часа, понял бы, насколько они одинаковые. Потому что, как бы они ни пытались прикрыться разной добродетелью, уродство у них было одно на двоих. – А ботинки тебе не поцеловать, Ваше Величество? – огрызнулся Фен Синь. К сожалению, даже с закрытыми глазами Хуа Чен мог распознать его движения. Но было глупо не признать, что стиснутые кулаки генерала-псины были зрелищем забавным. Все знают, что он не ровня Императору. – Конечно же нет. После такой мерзости несчастную обувь придётся кремировать. – Ты!.. – Почему вокруг Призрачного города стоит твой барьер? – перебил его Му Цин. Фен Синь кинул на товарища недовольный взгляд, но промолчал. Подошли они по одной и той же причине. – Вы, видно, совсем в развитии назад отошли, раз забыли, как опасен дар Его Высочества без присмотра, – двух генералов-идиотов передёрнуло. Хуа Чен впервые за этот диалог испытал подобие удовлетворения. Пусть помнят, какая кара должна была постигнуть их за предательство. Его Высочество вознёсся в крови и слезах, умоляя о помощи, и что же получил в ответ? Охоту. Лишь по той причине, что сердце Се Ляня не выдержало боли и остановилось раньше вознесения, его погнали, как дикого зверя. То, что эти два ничтожества не участвовали в этом, не умаляет их вины. Его Высочество всегда защищал их, а в единственный раз, когда он действительно нуждался в названных друзьях, ему приказали скрыться с глаз. Ничтожества. – Инь Юй попросил меня поставить барьер, чтобы никто альтернативно одарённый не пострадал, – и не альтернативно, по правде говоря, тоже. Без Се Ляня дар мог вести себя очень хаотично, что стало бы угрозой даже для жителей Призрачного города, не создай Хуа Чен и Хэ Сюань дополнительную защиту. Но разглашать это Его Величество не собирался. – Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду, – закатил глаза Му Цин. – Се Лянь уже вернулся, паломничества смертных в Призрачный город возобновились. Твой барьер не пускает конкретно богов. – И что же богам надобно в Призрачном городе? – опасно сверкнул алым глазом Хуа Чен. – Сначала лезут, куда не просят, а потом скулят, что их обидели, и требуют компенсировать ущерб. Хороший барьер, пусть стоит. – Не все боги приходят туда для борьбы, – насупился Фен Синь. – Ты-то должен это понимать. – Я и понимаю. Кого Его Высочество захочет видеть – тому и даст разрешение войти. Ему не хлопотно, – а Хуа Чену меньше беспокойств и разборок с тупицами. – Вот только для этого «разрешения» нужна личная встреча! – зашипел Му Цин. – Ты же, как только замечаешь нас в мире смертных, перемещаешься с Се Лянем обратно в Призрачный город, а теперь, когда он наконец-то взошёл на Небеса, провёл его через столицу, избегая нас, а потом запер в своём дворце. Твои же служащие, на просьбу выдать нам жетон для посещения, заявляют, что нам «не положено». Признайся, что ты просто не хочешь, чтобы мы с ним встретились! – Да. Не хочу, – спокойно пожал плечами Хуа Чен. Фен Синь с Му Цином на миг застыли с поражённо раскрытыми ртами. Нет, грубость Хуа Чена не удивляла, но такое признание… – Хуа Чен, ты ублюдок! – взревел Фен Синь, подходя к нему почти вплотную. – Хоть пальцем до меня дотронешься – я тебе шею сверну, – предупреждающе оскалился Хуа Чен. О, с каким бы удовольствием он претворил это в жизнь. Но Его Высочество мог расстроиться. Фен Синь, с трудом держа себя в руках, немного отступил. – То, что Его Высочество вышел за тебя замуж, не значит, что он твоя собственность. Ты не можешь запрещать ему с нами разговаривать! – как же много от него шума… – Его Высочество, разумеется, не моя собственность. И я никогда и ничего не посмел бы ему запретить. Вот только за всё время гэгэ сам ни разу не изъявил желание встретиться с вами, – лица недогенералов помрачнели. – Так что я, как заботливый муж, просто избавляю его от ненужных раздражителей. – Наши с Се Лянем… недопонимания… – Му Цин, этот уёбок, действительно назвал всю ту грязь, которую они вылили на его принца, недопониманием? – … тебя не касаются. Мы взрослые люди и можем разобраться сами. – Вот именно, – поддакнул Фен Синь. – Ваши недопонимания, – Хуа Чен почти выплюнул это слово, – это измена и пир на могиле Его Высочества. – Мы не могли об этом знать! Из-за Безликого Бая все были уверены, что Его Высочество покинул Сяньлэ! – запротестовал Фен Синь. – И ты, существо, которое называло себя другом Его Высочество, росло и сражалось с ним бок о бок, считаешь, что имел право поверить в эту чушь?! – зарычал Хуа Чен. Лицо Фен Синя обожгло жаром. – Вы знали, что у Его Высочества есть враги, – в стране и за её пределами, – знали, что против него выступает призрак, превосходящий по силе богов, и даже не попытались найти его! – Да ты сам видел то письмо?! – почти в ужасе воскликнул Фен Синь. – Я видел, и это было… слишком похоже на правду, – выдавил он, потеряв весь запал. – Его Высочество отказался от Небес, лишь бы дать счастье своему народу. То, что одна записка сумела тебя переубедить, говорит не в твою пользу, – холодно констатировал Хуа Чен. – О да, ведь ты-то у нас так хорошо разбираешься в людях, – закатил глаза Му Цин. – В отличие от тебя, я Се Ляню в рот не заглядывал, а что творится в голове у другого человек никто угадать не может. Я вообще думал, что ты так быстро получил второе изгнание, потому что вознёсся за то, что остановил второе поветрие ликов, убив Се… – Му Цин осёкся. Эмин угрожающе надавливал ему на горло. Его чёрный глаз отражал ненависть во взгляде хозяина. – Ого. Я и раньше считал, что в тебе нет ничего, кроме яда, но ты сумел меня удивить. Такой конченной мразью быть сможет далеко не каждый. Самого от себя не воротит? – Му Цин нахмурился, но открыть рот не рискнул. – Хуа Чен, успокойся, – куда более боязливо чем раньше вмешался Фен Синь. Хуа Чен, презрительно хмыкнув, всё же вернул Эмина в ножны. С раздражающими генералами покончить не терпелось, но Хуа Чен, как Небесный Император, должен был пресечь пагубное влияние Цзюнь У и следовать закону. И это двум предателям тоже было знать не обязательно. – Вы оба такие жалкие. Говорите, что терпеть друг друга не можете, но в итоге единственные, с кем вы контактируете – вы сами же. А знаете, почему? Потому что за все четыреста лет вы не смогли отыскать человека, который хотел бы с вами общаться. Один злобный, второй малодушный – не льстите себе тем, что никто вокруг вас этого не понял. И если бы не ваши вечные стычки, вы бы уже давно рехнулись от одиночества. Разумеется, после веков такого существования, вы смогли осознать, что терпеть вас может только человек исключительно добрый, терпеливый и незлопамятный – существо почти мифическое, если не знать про Его Высочество. И хотя вы не способны ценить его общество – даже до моего вознесения вы не умели скрывать утомлённость и раздражение по отношению к гэгэ – вы понимаете, что он единственный, кто может проявить к вам искреннюю доброту и участие, – на кончиках пальцев заплясало пламя. – Вот только я больше не позволю цепляться к Его Высочеству всяким паразитам. Щёки Му Цина покрылись отвратительными красными пятнами, Фен Синь нахмурился, уставившись глазами в землю. Хуа Чен повернулся в сторону своего дворца – гэгэ, должно быть, заждался его. – Ты не сможешь прятать Его Высочество вечно, – кинул Фен Синь ему в спину. Хуа Чен не обернулся. – Посмотрим… *** Се Лянь всё же задремал, навалившись на стену оружейной, с цзянь в ослабшей руке. Однако ему удалось дождаться мужа – сквозь сонную негу он почувствовал, как клинок вынимают из подобия хватки, а родные руки поднимают и прижимают к тёплой груди. Проваливаясь в сон всё глубже, Се Лянь на периферии сознания замечал, как его отнесли в покои, уложили на кровать, как поменялась ткань под пальцами… под пальцами? Се Лянь распахнул глаза, цветы ощерились серебром, ветви начали расти, обвивая то, что могло… – Тише, гэгэ, это закрытое одеяние. Можешь спать спокойно, – Хуа Чен аккуратно поцеловал в лоб. Се Лянь, немного успокоенный голосом супруга, оглядел себя из-под полуприкрытых век. Как и сказал его Хун-эр, всё было закрыто, от кончиков ног до начала шеи. Однако одеяние имело меньше слоёв и было значительно легче предыдущего, что делало его очень удобным для сна. Ох, хорошо. Он бы действительно не хотел видеть свою кожу… Се Лянь, расслабившись, упал обратно на подушку, позволяя укрыть себя и снять с волос несколько мешающихся ветвей дара. – Сань Лан, – тихо и маняще позвал Усыпляющий Принц, завлекая в свои объятия. Хуа Чен, ни секунды не думая, тут же прилёг рядом, зарываясь лицом в ткань на чужой груди. Се Лянь коснулся губами чёрных волос. Его бедный бог так переживает обо всём. Он ничего не говорит, чтобы не тревожить покой мужа, но этого и не нужно. Будучи демоном, рождённым из скорби, Его Высочество хорошо чувствовал чужие душевные раны. И в их исцелении находил своё счастье. Дар – одно из опаснейших оружий, но он же самое сильное на свете лекарство. Это открытие Се Лянь сделал на горе Тунлу. Рождённый на небесах и отправивший тридцать три небожителя в вечный сон, дар казался избавлением. Он должен был наконец-то прекратить бесконечные страдания… и действительно прекратил. Но не так, как ожидал Се Лянь. Прекрасные голубые плоды даровали ему сон – не вечный, но сладкий и утешающий. Чудесные десять лет прошли как счастливое мгновение. Стоило Се Ляню очнуться, как его ожидали целые горы дара, желающего быть съеденным и даровать облегчения своему создателю. К сожалению, после становления непревзойдённым плоды почти не действовали на Се Ляня. После того количество, которое он съел, ни один яд не мог оказать на него должный эффект. Однако он больше не нуждался в этом. Сон приходил, частый и безмятежный, и ему стало не так тягостно пребывать в этом мире. Но Се Лянь не перестал выращивать плоды. Было так много людей на этом свете, кому тяжко даже дышать, он просто обязан подарить им утешение. Его Высочество научился изменять концентрацию ци в плодах: некоторые из них помогали от бессонницы, другие лечили тело, третьи – исцеляли опасные душевные недуги, четвёртые вызывали ни с чем не сравнимую эйфорию, а пятые убивали, стоило в организм попасть даже самому крохотному кусочку. Хотя дар всегда был своеволен и постоянно изменял свойства своих плодов, Се Лянь точно знал, какой эффект даст его подарок. И сейчас он был бесконечно счастлив находиться подле своего бога. Запах цветов незаметно успокаивал Хуа Чена, имеющего даже меньшую толерантность к дару, чем другие боги. Его милый Хун-эр всегда так радовался его еде, было просто подмешивать в неё небольшие дары, унимающие беспокойство любимого супруга, утешающие годы скорби. Его самый замечательный, самый любящий на свете бог с почтением похоронил его истерзанное тело, заботливо хранил прах на своей груди, был рядом с ним во времена, когда ярость была жгучей и нестерпимой, и оплакивал его смерть все четыреста лет. Он заслужил самое большое счастье и как никто нуждался в даре Усыпляющего Принца. Сейчас ростки оплетали столбы балдахина, распускались нежным цветом и убаюкивали своим ароматом Хуа Чена. Се Лянь улыбнулся. Он подарит своему мужу самые сладкие сны и самую радостную явь.