Выропот в 24

Я замер под светом фонаря на крыльце и взглянул на наручные часы — было четыре утра! И тут меня как обухом по голове: я же обещал родителям, что буду дома к ужину, ну, примерно к шести. Опоздал, мягко говоря. Хорошо, что мне уже почти двадцать пять, в мои-то годы... будь я помладше, папа бы мне задницу-то надраил так, что я бы каждую субботу месяц, а то и два, о ремне вспоминал. Наверное, стоит объяснить это последнее заявление. Понимаете, у Папы была целая система наказаний, и это всегда была порка по голой заднице. Я зарабатывал определенное количество ударов за каждый промежуток времени, на которое опаздывал домой к назначенному часу, ну и, конечно, за плохие оценки в табеле. Четверки и пятерки Папу устраивали, а вот с тройками с плюсом и ниже начиналось веселье — количество ударов росло в зависимости от оценки. Например, тройка с плюсом — это одна порка, просто тройка — две, тройка с минусом — три и так далее. Плохой табель мог обеспечить моему заду очень долгую и болезненную память. Не то чтобы Мама была против того, чтобы лично приложить руку к моему воспитанию. Должен сказать, ее щетка для волос и розги частенько гуляли по моей заднице, но за серьезные проступки наказывал меня именно Папа. Я вошел в дом и направился к лестнице, но тут в темноте гостиной Папа прокашлялся. — Сынок, — начал он. — Ты немного припозднился, не находишь? — Господи, Пап, — выпалил я. — Прости, я совсем потерял счет времени. Мы тусовались с друзьями, и я просто забыл позвонить. Извини. — Обычно я всегда звонил домой, если задерживался, но в этот раз просто напрочь вылетело из головы. Папа вышел в тускло освещенный холл. — Я уж чертовски переволновался за тебя, — сказал он. — Только собрался обзванивать больницы по всему району и уже почти звонил в полицию — узнать, не забрали ли тебя куда. Ума не приложу, почему нельзя было найти минуту, позвонить домой и сказать, что задержишься. Я бы лег спать в нормальное время, а не сидел бы полночи, гадая, где ты. Я начал мямлить свои извинения, но Папа меня перебил. — Думаю, хорошая порка освежит твою память насчет обязанностей, — сказал он. — Что скажешь? В ту же секунду в штанах у меня все встрепенулось — член встал моментально, до боли туго. У меня всегда были какие-то странные отношения с поркой — одновременно любовь и ненависть. Я ненавидел то, как сильно это больно, ведь Папины порки были довольно основательными и долгими, но в то же время оголять зад для наказания было для меня невероятным возбуждением. Я каменел при одном только упоминании о порке и оставался в таком состоянии на протяжении всего наказания, а чаще всего и после него, с яйцами, ноющими от потребности кончить. Те редкие разы, когда после порки я был не тверд, случались, только если я срывался прямо во время процесса — Папа называл это «несчастным случаем». Я это дело жутко ненавидел, потому что, хотя чувство, когда тебя порют в момент оргазма, потрясающее, шлепки после того, как ты кончил, жгут просто неимоверно, они кажутся в сто раз больнее обычных. Та минута или около того чистого кайфа от разрядки абсолютно не стоила той дикой, обжигающей агонии порки, что случалась после, ведь Папа никогда не прекращал наказание, пока не был удовлетворен, что я наказан по всей строгости. В этот раз, думаю, если бы я отказался от порки, ничего бы и не сказали, но много лет назад я дал родителям слово: пока живу под их крышей, подчиняюсь их дисциплине, включая порку. Поэтому я просто сказал: — Да, Пап, наверное, ты прав. — Мы договорились, что наказание состоится завтра утром, пока Мама будет у парикмахера. Она ходила к своему мастеру каждую субботу, сколько я себя помню, и Папа всегда отвозил ее — у нее не было прав — ровно в 11 утра, и это всегда занимало пару часов. В это время мы с Папой оставались в доме одни, и чаще всего это время использовалось для моей порки. Меня продолжали пороть и в колледже, хотя и не так часто из-за того, что я жил в кампусе. Проблема была в том, что табели с оценками всегда приходили домой как раз перед каникулами, и всегда находилась парочка предметов, по которым я не выкладывался по полной, что приводило к очередной взбучке. Или к двум. А иногда и к большему. Много раз я возвращался в колледж со следами последней порки, все еще видимыми на моей заднице, что, конечно, вызывало разговоры в душевой. Было немного подколов, но не так много, как можно подумать — больше чем у одного парня можно было заметить следы родительского недовольства на мягком месте после каникул. Просто тогда была эпоха, когда порка все еще широко применялась для воспитания непослушных или ленивых мальчишек. Проснулся я на следующее утро часов в восемь с просто бешеным стояком. Ну, вообще-то, это для меня нормально, но в этот раз поход в туалет проблему не решил. Со мной такое всегда, когда я знаю, что меня выпорют. Я оделся и спустился к завтраку. Утро тянулось бесконечно, нет ничего хуже, чем знать о предстоящей порке и ждать ее. Я крутился по дому, занимаясь делами, пока не пришло время Папе везти Маму к парикмахеру. Время наконец пришло. Мама вышла за дверь к машине. Папа задержался на пороге и бросил: — Я мигом, сынок. Приготовь все. — Да, Пап, сделаю, — ответил я. Он закрыл дверь, я услышал, как завелась машина и отъехала от дома. Я поднялся в свою спальню, взял ремень и паддл и принес их вниз. Они висели у меня в комнате на самом видном месте, и все мои друзья прекрасно знали, для чего они предназначены. Да у большинства из них дома висело что-то подобное на стенах! В те времена мальчишек пороли часто, и многим отцам казалось забавным держать орудия наказания у всех на виду. Я спустился обратно в гостиную, положил ремень и паддл на журнальный столик, отодвинул тяжелый прямой стул от стены и поставил его в центре комнаты. Затем спустил штаны и трусы до колен и приготовился ждать возвращения отца. Это было частью ритуала с тех пор, как я себя помню. Мой стояк тоже был обычным делом и также всегда был частью ритуала, хоть сейчас и было на что посмотреть, куда больше, чем когда я был маленьким и находился в том же состоянии. Папа никогда это не комментировал. Папа вернулся минут через десять и, войдя в дом, запер дверь — это было наше личное время. Он сел в кресло, и я без единого слова перегнулся через его колени, устроив свой твердый член так, чтобы он свешивался с правого бедра. Он поправил меня, чтобы моя задница была хорошо представлена для предстоящего наказания, и порка началась. У нас никогда не было долгих разговоров во время порки, мы оба знали, почему я в таком положении. Папа задрал мою футболку чуть ли не до подмышек, когда я ложился, так что, по сути, я был голым от подмышек до колен. Он крепко обхватил меня левой рукой за грудь и начал шлепать мои голые ягодицы своей сильной правой рукой. В двадцать четыре, почти двадцать пять лет, шлепки рукой уже не заставят меня плакать, но, боже, как же это жжет! Папа шлепал не то чтобы очень сильно — он хотел, чтобы задница горела, а не был в синяках, — но шлепал он много. Я пролежал у него на коленях добрых пятнадцать минут под непрерывные удары ладони, которая изрядно раскалила мою задницу, все целиком: ягодицы, бока — каждое место, до которого он мог дотянуться в моем положении. Один шлепок рукой по голой заднице — не так уж больно, но эффект накапливается, и множество, множество шлепков по всей попе парня превращаются в довольно ощутимую боль. После ручной части порки Папа разрешил мне встать, чтобы приготовиться ко второй. Я стянул штаны с трусами, которые во время ручной части сбились к лодыжкам — я, бывало, дрыгал ногами, когда Папа попадал по особо чувствительному месту. В этот раз, как иногда бывало, он велел мне снять и футболку, так что ко второму этапу я был абсолютно голым. Я немного отошел в сторону в гостиной и встал на колени на ковер, коснувшись головой пола, задница вверх, ноги максимально широко. Это было нужно, чтобы открыть ранее не наказанные участки моей попы для его внимания, но ненаказанными они оставались недолго. Папа взял ремень, сложил его вдвое и подошел к моему левому боку, начал менять цвет моей попки, чтобы она сравнялась с остальной задницей. Папин ремень был где-то дюйма полтора шириной и очень гибкий, словно специально созданный, чтобы пороть мальчишескую попку и дырочку. И порол он и то, и другое много-много раз. Когда ремень хлещет по анусу — это чертовски больно, но в то же время по промежности разливались такие ощущения, что из моего твердого члена на пол закапала серебристая струйка предэякулята. Ощущения в яйцах и стояке почти заглушали огненную боль от ударов по заднему проходу. Я уже начал всхлипывать, когда эта часть порки затянулась. Ремнем он отходил меня почти по всему, кроме мошонки, — все горело и болело. Закончил Папа ременную часть тем, что выпустил пряжку и влепил мне добрый десяток ударов этой самой пряжкой по мясистой части каждой стороны моей и без того ноющей задницы, подготавливая меня к финальной части порки. Папа положил ремень обратно на столик и взял паддл, который он сделал специально с единственной целью — драить мою задницу. Выглядел он неказисто: рабочая часть где-то фута в длину или около того, но Папа умел им пользоваться, и пользоваться умело. Он снова сел в кресло, и я без команды поднялся и снова лег к нему на колени. Единственное отличие на этот раз было в том, что я все еще был гол, как в день своего рождения. Его сильная рука снова обхватила меня за грудь, и началась порка паддлом. Папа в основном наносил удары паддлом по нижней части ягодиц, ну, примерно от ануса и ниже, по той области, которая касается стула, когда я сижу. И, боже, как же он настегал эту область! Без сильных ударов, просто постоянное, непрерывное шлепанье паддлом снова и снова, пока на моей больной заднице не начали появляться волдыри. Это та стадия порки, когда я начинаю реветь по-настоящему, и в этот раз, даже в моем-то возрасте, не было исключением. Это также та стадия, когда я часто кончаю, но не в этот раз. Я просто лежал, пока Папа драил паддлом мою нижнюю часть до красноты и боли. Он очень много раз шлепал по тому самому особенному месту на мальчишеской попе, где задница переходит в ноги, нанося удары как бы снизу вверх, чтобы уж точно обеспечить сильную боль под этой чувствительной зоной. Он также захватывал где-то на ширину паддла заднюю поверхность бедер, чтобы я непременно вспоминал эту порку каждый раз, когда сажусь. Когда вся моя нижняя часть была в волдырях и горела, он разрешил мне встать. — Сынок, — сказал он, поднимаясь с кресла. — Надеюсь, это в последний раз. Мы оба становимся слишком стары для подобных вещей. — Он вышел из комнаты, давая мне время доплакать и убрать все на место до Маминого возвращения. Это тоже всегда было частью моих обязанностей после порки. Я поставил стул на место, подобрал одежду и инструменты, на секунду задержавшись, чтобы вытереть предэякулят с ковра манжетой штанов, и поплелся наверх, в свою комнату, все еще голый. Повесил инструменты обратно на крючки, а затем взял себя в руки и привел в порядок свою эрекцию, выплеснувшись долго и сильно прямо на пол в спальне. Я вытер с пола капли спермы и забрался в кровать, накрывшись лишь простыней, прикрывающей мою горящую, красную задницу, и провалился в сон. Это была последняя порка, которую я получил от Папы, но, как ни странно, я скучал по этим нашим с отцом сеансам в гостиной, пока Мама была у парикмахера. Я даже пару раз чуть не попросил его выпороть меня, как бывало, но так и не набрался смелости. У меня такое чувство, что ему нравилось пороть меня так же, как мне нравилось быть поротым. Зачем еще такой сложный ритуал каждый раз? Любой из инструментов и сам по себе зажег бы мою задницу огнем, если бы целью было просто наказание. На самом деле, паддл или ремень по заднице, которую предварительно не «разогрели» рукой, болят гораздо сильнее. Не думаю, что он причинял мне боль просто ради удовольствия причинять боль — он был замечательным человеком, когда не порол меня. Но мне кажется, его как-то заводило видеть, как моя белоснежная задница розовеет, а потом краснеет под его шлепками. Остальная часть ритуала была просто чтобы убедиться, что я прочувствую это подольше. Даже когда он хлестал ремнем мою попку и дырочку, думаю, он просто превращал белую кожу в красную, используя лучший для этого инструмент — ремень входил в мою складочку куда лучше, чем рука. Наверное, я так никогда и не узнаю, что именно двигало им, когда он придумывал такой сложный ритуал для моих порок. Я просто так и не набрался смелости спросить.