Руки, глаза и перья

Когда искрящийся льдом холод внезапно сменяется вязкой застоявшейся тьмой, а звенящая тишина оживает гулом агонии, Рафаила сковывает паника. —Давно не виделись, птенчик, —насмешливо рокочет у него за спиной голос Малека, когда бесчисленные рук липкого мрака смыкаются по его ногам. Резкий рывок разворачивает его, неуклюже дёргая вниз, и он оказывается на покрытой склизкой тьмой земле. Нависающая над ним фигура мелко вздрагивает в приступе смеха. —Да и, похоже, больше не увидимся, — едко добавляет он. Рафаил чувствует, как когтистые руки ползают по его лицу и оттягивают нижнее веко. В глазнице вспыхивает колющая боль. Ангел пытается дёрнуться назад, отползти от ощущения грубых пальцев, давящих на мокнущую поверхность глазного яблока. Когти иглами впиваются в кожу, волочатся по плечу, когда он вздрагивает от боли, и вспарывают нежную плоть. Воздух наполняется горьким запахом. Пальцы перестают касаться его лица, и на мгновение Рафаил снова ощущает падение. В следующую секунду его тело со звоном врезается в одно из холодных рёбер крышки гроба. Крепкие руки вздёргиваю его за волосы, хрустя прокатывается по твёрдой глади грудная клетка, до судорог в горле выгибается позвоночник. Дыхание Малека обжигает шею, и Рафаил наугад замахивается, надеясь попасть мужчине в лицо. Густая тяжесть тут же смыкается на его руке. Кость почти лопается под давлением, пальцы сжимает крупной дрожью. Ангел вскрикивает, и это, кажется, наконец удовлетворяет по крайней мере одного из его мучителей достаточно, чтобы он разжал хватку. Рафаил едва не врезается отпущенной головой в холодную гладь крышки. Дыхание у него вырывается прерывистое, загнанное. Льдистый воздух скребёт легкие и отдаёт очередной волной накатывающей паники. В рот колются кончики растрёпанных волос. Смятые пряди липнут к вспотевшему лбу и намокшим щекам. В глазах жжёт что-то солёное и из-за этого горчит в носоглотке. Предательски вырывается сгустком пара жалкий скулящий всхлип. Малек снова смеётся. Смех его становится похож на резкое глухое гавканье, от которого хочется зажать руками уши и сжаться в комок. —Слёзы? Правда, птенчик? Из-за такой ерунды? —И в голосе его слышится что-то громоздкое, слегка отслаивающееся на концах вторым голосом, ещё более резким и злым. Грубые руки хватают Рафаила за плечи, как котёнка за шкирку рывком разворачивают, практически распяв на крышке гроба, горячо хватают за лицо в попытке задрать голову. Сотни и сотни рук возбуждённо гудящего мрака сжимают его, ползая словно многоножки по всему телу. Самые наглые подбираются к лицу, пытаясь притеснить руки Малека, шарят по влаге на щеках и толкаются под глазами. Удушливо настойчивые, царапающие, давящие и размазывающие по его телу липкую тьму, они вызывают в ангеле только отчаянный ужас и горькую тошноту. Он крупно вздрагивает, сам не понимая от страха или в попытке стряхнуть их с себя. В груди от этого комком застревает желчь и какой-то полупроглоченный звук. Ворох рук разом дёргает ткань его одежды в разные стороны. Шов ворота рубашки поддаётся с жалобным треском и прежде, чем он успевает подумать, Рафаил сжимается в комок, насколько получается, пока шелестящая тяжесть крыльев смыкается вокруг него коконом, обещая мягкую безопасность. Мрак вцепляется в них тут же. Ангел отчаянно вскрикивает, когда вязкие дерущие пальцы дёргают их в разные стороны, расправляют до неестественной, невозможной для них прямоты, тянут до треска, до горячего ощущения выходящих из суставов костей. Что-то вибрирует в них, в этих злых, жестоких руках, будто сама эта бесконечная склизкая тьма сотрясается в беззвучном смехе. А потом они вцепляются в перья, и Рафаил не замечает уже ничего, кроме раскалённого металла агонии, расплескавшегося по всему его телу. Где-то, там, где перья рвали и дёргали, она будто выходила сквозь кожу ржавыми иглами. Где ломались кости и лопалась кожа, она текла густыми, плотными потоками. Остальное горело и ныло и будто сжимало тисками. Он кричал, наверное. Может даже молился. В ушах звенело как от громкого звука, но он не понимал от чего. Кажется, никто не отзывался. Кажется, он вообще ничего не слышал. Кажется, он слышал, как Зверь смеётся и называет его своим («Сам же сказал, птенчик, что тебя для меня создали, никто тебя за язык не тянул» заурчал довольно мрак). Когти и пальцы, плоть тьмы – грязь Ямы – вдруг отхлынули от него. Холодный воздух лизнул кожу, закусал приятно по ноющим ранам. Руки Малека на его лице показались внезапно почти мягкими. Пальца в каком-то неловко нежном, неумелом жесте скользнули стереть слёзы, почти задели невидящие глаза и замерли. Стало так тихо, что Рафаилу на мгновение глупо подумалось, что Зверь разорвал его на куски, и теперь он мёртв. —Ты похож на неё, —сдавленно прохрипел Малек у него над головой. И потом тяжёлый, давящий гул исчез. Не было больше полного горькой паники присутствия чего-то чудовищного, не было и самого Малека. Был только заляпанный кровью холод и печальная тишина.