All for the sake of twilight

Эндрю проснулся от того, что чужое дыхание щекотало ключицу.

Он не открывал глаза еще секунду, сканируя тело: пальцы не сжаты, челюсть расслаблена, позвоночник не выгнут для атаки. Значит, не опасность. Значит, просто Натаниэль Вескински дышит ему в шею, как маленький навязчивый зверь, который не понимает концепции личного пространства. Пульс Натаниэля — ровный, спокойный — отстукивал где-то под ключицей, там, где щека касалась кожи. Эндрю слушал его как секундомер, отсчитывающий время между одним приступом тошноты и другим. Тишина. В доме Ваймака всегда была дурацкая тишина. Ни городского шума, ни пьяных криков из соседней квартиры, ни скрипа кровати, за которой всегда следовали звуки, которые Эндрю научился игнорировать еще в детстве. Только ветер. Только птицы. Только этот рыжий парень под боком.

Эндрю открыл глаза.

Он позволил себе медленный выдох через нос, считая про себя. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Пальцы левой руки, свободной, сжались в кулак на простыне. Костяшки побелели. Потолок был деревянным. Балки, грубые, настоящие. Запах — старое дерево, пыль, травы, которыми Бетси любила окуривать комнаты, и тот самый, вездесущий, от Ната. Пот, соль, что-то сладковатое под кожей. Живое. Эндрю перевел взгляд на стену. Бежевая. Безликая. Хорошая стена — не отсвечивает, не лезет в голову. Можно смотреть и ни о чем не думать.

Не получалось.

Мысли текли вязкие, липкие, как та кровь, которую он пил вчера вечером, потому что Рене сунула пакет и смотрела своими стеклянными глазами, в которых уже было написано будущее. Он взял. Не потому что хотел. Потому что спорить с ней — только время терять. Он смотрел в потолок и перебирал в памяти последние дни, как четки, нанизывая факты на нитку хронологии. Нат сказал, что пойдет к Морияме. Не спросил. Сообщил. Эндрю помнил тот момент с фотографической четкостью: угол света, падающий на лицо Ната, упрямый изгиб его челюсти, пульс — ровный, мать его, ровный, как у человека, который не собирается отступать. Ладони тогда зачесались. Не физически — где-то под кожей, там, где жила та часть, которую он научился запирать. Та, что хотела схватить, прижать к стене, не пустить. Он ничего не сказал. Кивнул. Потому что спорить с Натаниэлем Вескински — все равно что спорить с приливом. Только время терять. Они решали, кто пойдет. Эндрю знал, что не он. Знал еще до того, как Ваймак открыл рот. Внутри что-то царапнуло — не страх, нет. Страх был знакомым гостем, с ним он умел договариваться. Это было другое. Чувство, что земля под ногами становится ватной, а он, Эндрю Миньярд, ничего не может с этим сделать. Полезет с кулаками, — говорили они. — Сорвет переговоры. Да. Полезет. Сорвет. Если кто-то повысит голос на Натаниэля — да, полезет. Если кто-то посмотрит на него так, как смотрели те опекуны — полезет. Если Ичиро Морияма, со своим отутюженным костюмом и глазами без дна, хоть пальцем пошевелит в сторону Вескински — Эндрю разберет его кабинет по кускам, даже если после этого придется собирать по кускам себя.

Они были правы.

И поэтому он остался.

Он слушал их перечисление. Рене — видит будущее, но хрупкая. Кевин — боится. Элисон — язык как бритва, не вовремя. Бетси — полезет в голову. Ваймак — угроза номер один для Ичиро.

Жан.

Эндрю тогда посмотрел на Моро. Сидит, как на иголках, смотрит в пол, будто там похоронены все ответы. Ичиро для него — не просто имя. Это клеймо, ожог, что-то, от чего у вампиров не бывает шрамов, потому что у них все заживает, но это, видимо, исключение. Смотрел на Джереми — с челюстью, сведенной так, что, казалось, зубы треснут. Они препирались, спорили, Джереми рвался возражать, и Эндрю видел это за километр. Решение было логичным. Эндрю ненавидел, когда логика совпадала с его нежеланием. — Идём, солнечный мальчик, — рыкнул он тогда. Потому что если бы Джереми продолжил, если бы начал спорить при Нате, если бы заставил Ната сомневаться — Эндрю бы его убил. Прямо там. В гостиной. При всех. Не потому что злой. Потому что Нату нельзя сомневаться. Нат принял решение, и если кто-то сейчас начнет трясти воздух своими сомнениями, Нат может дрогнуть. А дрогнуть нельзя. Джереми подчинился. Умный мальчик. На улице, когда они вышли вдвоем, Джереми смотрел на него так, будто хотел ударить. Эндрю смотрел в ответ. Курить хотелось невыносимо, но пачка осталась в кармане Ната. — Ты понимаешь, что с ним может случиться? — спросил Джереми. Голос низкий, рваный. — Понимаю, — ответил Эндрю. — И тебе плевать? Эндрю посмотрел на него. Долго. Внимательно. Отметил, как пульс Джереми бьется на шее — часто, неровно. Как кулаки сжаты. Как ноги на ширине плеч — готов к драке. — Мне не плевать, — сказал он медленно, будто объяснял ребенку таблицу умножения. — Поэтому я здесь, а не там. Если бы я пошел, я бы его не защитил. Я бы его убил. Вместе с ними. Разницу видишь?

Джереми молчал.

— Ты тоже останешься, — добавил Эндрю. — Потому что если ты пойдешь, будешь дергать Жана. А Жану нельзя дергаться. Он и так на грани.

Они ушли.

Эндрю сидел на террасе и курил. Одна сигарета. Вторая. Третья. Он не считал. Он считал минуты. Потом перестал считать минуты, потому что это было глупо. Время не имело значения. Имело значение только то, вернутся ли они. Он не молился. Он не умел. Он просто сидел и смотрел на лес, пока Рене не вышла и не села рядом. Она ничего не сказала. Просто сидела и пила свою кровь из дурацкого стакана, который ей подарила Эбби. С розочками. — Он вернется, — сказала она через час. Или два. Эндрю потерял счет. Он не ответил. Потому что слова Рене стоили ровно столько же, сколько ее видения — ничего, пока не случится.

Они вернулись.

Эндрю помнил тот момент: двое, выходящие из леса, как призраки. Жан — белый, как мел, с глазами, которые смотрели сквозь реальность. Нат — живой, целый, с пульсом, который зашкаливал так, что Эндрю услышал его за двадцать метров. Колени ослабли. Он не дал этому проявиться. Он просто стоял и ждал, пока Нат не подбежит и не врежется в него, как маленький самоубийственный снаряд. Эндрю смотрел в потолок. Нат сопел в его ключицу. Пульс у того был ровным — спит, не видит кошмаров, не дергается. Хорошо. Нат пошевелился во сне, что-то бормотнул, прижался плотнее. Эндрю смотрел на его макушку — медные волосы, спутанные, торчащие в разные стороны. Обычно он позволял себе расслабиться в такие моменты. Обычно он закрывал глаза и просто был. Рядом. Вместе. Плохо было то, что Эндрю не мог пошевелиться. Не физически — тело слушалось. Психологически. Потому что стоило ему сдвинуться, как это тепло, эта тяжесть, это живое дыхание на коже — исчезнут. И он снова останется в тишине. Сегодня внутри сидело что-то липкое, холодное, что не уходило даже с теплом Ната под боком. Страх. Он признавал это только здесь, в тишине своей головы, где никто не мог прочитать. Страх. Чистый, концентрированный, как тот яд, что когда-то вливали в него в детдоме, проверяя на выносливость.

Он боялся.

Не за себя. За Ната.

Он закрыл глаза.

В голове прокручивалось: Ичиро согласился. Рико — проблема. Жан будет копать в дерьме Мориямы, чтобы найти доказательства. Нат влез в это по уши, потому что он не умеет иначе. И Эндрю ничего не может с этим сделать, кроме как сидеть здесь, слушать его дыхание и считать минуты до следующего раза, когда Нат решит сунуть голову в пасть льву.

Пальцы сжались в кулак сами собой.

Тихо. Спокойно.

Он выдохнул через нос. Раз. Два. Три.

Четыре.

Снаружи начинал просыпаться лес. Птицы, свет, запах утренней сырости.

Эндрю лежал неподвижно, слушая, как спит человек, который ворвался в его жизнь, перевернул все и теперь мирно сопел, даже не подозревая, что каждую секунду его существования кто-то в этой комнате просчитывал углы, пути отхода и вероятность того, что дверь откроется не с той стороны.

Он открыл глаза. В комнате светало.

Нат спал, прижимаясь к нему, теплый, живой, настоящий. И это было единственное, что имело значение. И это же было самым страшным. Эндрю осторожно, стараясь не разбудить, коснулся губами его макушки. Коротко. Почти незаметно. Привычный жест, который Нат не видел никогда. Который Эндрю позволял себе только когда никто не смотрел. Потом он откинул голову на подушку и уставился в потолок.

─── ･ ｡ﾟ☆: *.☽ .* :☆ﾟ. ───

В тот злополучный день запах ударил раньше, чем он поднял голову. Эндрю сидел за своим обычным столом, втягивая томатный сок через трубочку, и считал про себя. Тридцать два человека в столовой. Четыре выхода. Два окна. Три пути отступления через кухню. Стандартная утренняя рутина, отточенная до автоматизма.

А потом воздух изменился.

Он поднял взгляд и увидел его.

Медные волосы, собранные в небрежный пучок на затылке. Худи свободное, серое, с капюшоном, натянутым так, что скрывает половину лица. Но Эндрю видел достаточно. Линия челюсти. Ключицы, выглядывающие из-за выреза. Руки — тонкие, с длинными пальцами, которые нервно теребили край стола.

И запах.

Эндрю работал с кровью всю свою жизнь. Чужая кровь была частью его существования — приторная, металлическая, иногда сладковатая, если жертва была молода. Он привык. Научился отключать обоняние, когда оно мешало.

Но этот запах...

Солнце. Свежесть. И кровь — чистая, живая, пульсирующая где-то под тонкой кожей на шее. Она пахла иначе. Не едой, не угрозой. Чем-то забытым. Чем-то, от чего внутри, там, где давно ничего не шевелилось, что-то дрогнуло. Как наркотик, который ты пробовал в прошлой жизни и вдруг снова почувствовал в воздухе. Эндрю сжал стакан с соком сильнее. Пластик жалобно хрустнул. — Эндрю? — голос Рене прозвучал откуда-то справа. — Ты в порядке? Он не ответил. Он смотрел, как новенький садится за стол напротив, как Мэтт — этот идиот Мэтт, который должен бояться его, но почему-то лезет ко всем подряд — хлопает его по плечу. Как новенький улыбается. Улыбка была осторожной, но настоящей. В ней не было притворства, не было страха.

Странно. Все здесь боялись. Все, кроме своих.

Эндрю следил за ним через столовую, через головы, через шум и гам. Он видел, как Дэн подсела к ним, как они заговорили, как новенький расслабился, откинулся на спинку стула. Открытый. Уязвимый.

Идиот.

Рядом заерзал Кевин — напрягся, почувствовав что-то неладное. Эндрю не обратил внимания. Он считал. Расстояние до стола Мэтта — двенадцать шагов. Количество людей между ними — семеро. Время, чтобы пересечь столовую — четыре секунды, если быстро. Зачем он это считал? Он не знал. Просто привычка. Просто тело готовилось к движению, хотя мозг еще не отдал команду. Запах не уходил. Он висел в воздухе, дразнящий, манящий, и Эндрю чувствовал, как внутри поднимается что-то древнее. Не голод. Не желание. Что-то другое. — ...псих с ножами... Он прочитал это по губам Дэн, когда та наклонилась к новенькому. Стандартное предупреждение. Правильное предупреждение. Дэн знала свое дело. Новенький посмотрел в их сторону. Встретился с ним взглядом. Глаза. Синие. Яркие, как небо над Форксом в редкий солнечный день. В них не было страха. Только любопытство. И что-то еще — тень, глубина, которую Эндрю не мог прочитать, но которая отозвалась эхом где-то в груди. Он отвел взгляд первым. — Уходим, — сказал он, поднимаясь. Рене послушно встала, Кевин и Аарон следом. Эндрю замыкал строй, как всегда. На выходе из столовой он обернулся. Новенький смотрел им вслед. Медные волосы горели в свете ламп. Запах все еще висел в воздухе. Эндрю вышел, не оглядываясь больше.

————————————————————————

Через час он сидел на литературе и ненавидел себя.

Потому что, когда дверь открылась и в класс вошел тот самый медноволосый, Эндрю почувствовал это за секунду до того, как увидел. Запах заполнил комнату, вытеснил пыль, мел, пот тридцати подростков. Остался только он.

Твою мать.

Новенький — Натаниэль, он уже узнал имя, потому что Бетси проболталась, когда он орал на нее в административном корпусе — прошел к единственному свободному месту. Рядом с ним. Эндрю вжался в стул, отодвинулся к самому краю парты. Его тело реагировало быстрее головы — мышцы напряглись, руки сжались в кулаки под столом, дыхание участилось. Он ненавидел эту реакцию. Ненавидел себя за то, что не может ее контролировать. Натаниэль сел. Тепло — он чувствовал тепло его тела даже через разделяющие их сантиметры. Запах усилился, стал почти невыносимым. Солнце. Свежесть. Кровь. Жизнь. Эндрю смотрел прямо перед собой, на доску, на учителя, на что угодно, только бы не поворачивать голову. Пальцы впились в край парты так, что дерево жалобно скрипнуло.

Успокойся. Раз. Два. Три.

Но счет не помогал. Внутри поднималось что-то темное, липкое, и он не знал, как это назвать. Желание? Страх? И то, и другое одновременно. Натаниэль положил голову на сложенные руки и, кажется, задремал. Эндрю покосился на него — всего на секунду, украдкой. Медные волосы рассыпались по столу. Ресницы — длинные, темные на бледной коже — чуть подрагивали во сне. Губы приоткрыты.

Красивый.

Мысль пришла сама собой, холодная и беспощадная в своей честности. Эндрю не отрицал. Он знал, кто он. Знал, на что смотрит и почему. Это было физическим, чисто биологическим — как голод, как жажда. Просто влечение. Просто реакция тела на привлекательный объект. Проблема была в том, что этот объект пах так, что хотелось зарыться носом в его шею и вдыхать вечность. Эндрю резко отвернулся. В груди закипала злость — на себя, на этого рыжего, на весь мир, который подсунул ему такое испытание. Он не просил. Ему не нужно. Он справлялся без этого восемнадцать лет, справится и дальше.

Звонок прозвенел как спасение.

Эндрю вскочил и вылетел из класса, не оборачиваясь. Кровь стучала в висках, рот наполнился металлическим привкусом. Он почти бежал по коридору, распихивая плечом замешкавшихся учеников. В административном корпусе он набросился на Бетси. — Убери его с моего урока, — процедил он сквозь зубы, опираясь руками о стойку. — Литература. Шестой урок. Я не могу там с ним сидеть. — Эндрю... — Бетси смотрела на него с той особенной смесью жалости и понимания, которую он ненавидел больше всего. — Просто сделай это. Он чувствовал, как за спиной открывается дверь. Запах. Снова. Эндрю медленно повернулся. Натаниэль стоял на пороге, замерев, как олень в свете фар. Их взгляды встретились. На секунду — всего на одну бесконечную секунду — Эндрю позволил себе посмотреть. По-настоящему. Не скрывая. Он видел, как новенький сглотнул, как дернулся кадык на бледной шее. Видел, как расширились зрачки в ответ на его взгляд. Что-то проскользнуло между ними. Что-то невысказанное, неоформленное, но осязаемое, как электричество перед грозой. Эндрю отвернулся первым. — Би, — бросил он через плечо, голос низкий, прокуренный, — прости, что отнял твое драгоценное время. И вышел. Быстро. Не оглядываясь. На улице он прислонился к стене школы, достал сигарету, закурил. Руки дрожали. Он смотрел на них с отвращением.

Что это было?

Он не знал. Не хотел знать. Одно он понял точно — этот рыжий опасен. Не ножами, не силой, не связями. Чем-то другим. Тем, от чего у Эндрю подкашивались ноги и сбивалось дыхание. Тем, от чего защита, выстроенная годами, дала трещину в первый же день.

————————————————————————

Сейчас.

Эндрю лежал в кровати, чувствуя тепло спящего Ната под боком, и вспоминал тот первый день. Тогда он думал, что это просто влечение. Физика. Химия. Биология. Ничего личного.

Как же он ошибался.

Он провел рукой по волосам Ната — осторожно, почти невесомо. Медные пряди скользили между пальцев, мягкие, живые. Шрам на виске — тонкая белая линия — царапнул подушечку. Эндрю замер.

Его работа.

Он знал, что не виноват. Знал, что это Рико, что это Дрейк, что это десятки причин, не имеющих к нему отношения. Но внутри, в темноте, где никто не видел, он винил себя. Если бы он тогда нашел способ остаться рядом, защитить, уберечь... Глупость. Наивность. Он не мог защитить даже себя от того ублюдка. Что уж говорить о ком-то другом. Нат вздохнул во сне, прижимаясь плотнее. Его лицо было спокойным — доверчивым, открытым. Тем самым, которое Эндрю впервые увидел в столовой. Которое, несмотря на все шрамы, всю боль, весь ужас последних месяцев, не утратило этой странной, пугающей открытости. Эндрю смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается что-то теплое. И одновременно холодное. Любовь? Он не знал этого слова. Не умел его определять. Но знал другое: за этого человека он убьет. За этого человека он умрет. Собака. Они говорили — бешеный пес. Пусть. Если быть чьей-то собакой значит вот это — значит чувствовать его тепло, его дыхание, его жизнь под своей рукой — он согласен. Он наклонился и коснулся губами шрама на виске. Коротко. Почти незаметно.

Прости.

Слово, которое он ненавидел. Которое никогда не говорил вслух. Но здесь, в темноте, одному богу и спящему Нату, он мог позволить себе эту слабость. Нат улыбнулся во сне, что-то пробормотал, прижимаясь щекой к его груди.

Эндрю закрыл глаза.

Запах солнца и свежей крови никуда не делся. Он стал частью его жизни. Такой же необходимой, как воздух. Как ножи. Как контроль.

Как Натаниэль.

К чему мы прикатились, — подумал он, чувствуя, как проваливается в сон.

К дому.

─── ･ ｡ﾟ☆: *.☽ .* :☆ﾟ. ───

Натаниэль проснулся от тишины.

Не от звука — от её отсутствия. В доме Ваймака всегда было шумно — скрипели половицы под быстрыми шагами, гудели голоса, где-то внизу Элисон спорила с Кевином, Аарон включал музыку, Рене тихо смеялась своим мыслям. Но сейчас — ни звука. Только дыхание рядом.

Он открыл глаза.

Эндрю лежал на спине, лицом к потолку, и даже в дреме выглядел так, будто готовился к бою. Челюсть сжата, брови чуть нахмурены, руки — одна вдоль тела, вторая на плече Ната — тяжелая, собственническая. Мышцы плеч напряжены, будто он даже во сне контролировал пространство вокруг.

Нат смотрел на него и не мог насмотреться.

Светлые волосы разметались по подушке — мягкие, почти детские в этом хаосе. Ресницы — длинные, светлые — чуть подрагивали. Губы, обычно сжатые в тонкую линию, сейчас были расслаблены, чуть приоткрыты. Милый, — подумал Нат, и мысль была такой тёплой, такой неправильной для Эндрю Миньярда, что он невольно улыбнулся. Он знал, что вампирам не нужен сон. Знал, что это скорее дрема — подвешенное состояние на грани, когда тело отдыхает, а сознание продолжает сканировать угрозы. Знал и видел это сейчас в каждой линии тела Эндрю — даже расслабленного, даже в постели, он был на взводе. Нат протянул руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулся его виска. Провел по виску вниз, к скуле, к челюсти. Кожа была прохладной — обычной для Эндрю, привычной. Эндрю вздохнул. Глубже, чем обычно. Веки дрогнули, и тёмные глаза открылись. Он смотрел на Ната без удивления. Без вопроса. Просто смотрел — и в этом взгляде было всё: узнавание, принятие, что-то тёплое глубоко внутри, что он позволял видеть только здесь, только в такие минуты. Нат улыбнулся шире. — Доброе утро. Эндрю моргнул. Медленно. Его рука на плече Ната чуть сжалась — не больно, просто напоминание о себе. — Который час? — Неважно, — Нат придвинулся ближе, утыкаясь носом в его плечо. — Рано. Эндрю не ответил. Не спросил, почему не встают. Не сказал, что нужно идти вниз, к остальным. Он просто... позволил. Остался. Это было редким подарком. Нат знал цену таким моментам. Знал, что за закрытыми дверями, в тишине этой комнаты, Эндрю позволял себе быть тем, кем не мог быть снаружи. Чуть мягче. Чуть доступнее. Нат повернул голову и поцеловал его плечо. Просто так. Кожу через ткань футболки. Эндрю не отстранился. — Да или нет? — спросил Нат, поднимая глаза. Эндрю смотрел на него. Долго. Потом кивнул — коротко, почти незаметно. Нат потянулся к его губам. Первый поцелуй был лёгким — просто касание, проверка. Губы Эндрю были прохладными, сухими, чуть шершавыми. Нат провёл своими по ним, собирая эту шершавость, смягчая. Эндрю выдохнул ему в рот. Рука на груди скользнула выше, к шее, пальцы легли на затылок — не сжимая, просто утверждая присутствие. — Ещё? — спросил Нат, отстраняясь на миллиметр. Вместо ответа Эндрю притянул его ближе и поцеловал сам. Это было иначе. Глубже. Требовательнее. Язык скользнул по нижней губе Ната, прося разрешения, и Нат открылся, позволяя, приглашая. Он чувствовал вкус Эндрю — лёгкую горечь табака, что-то металлическое, что всегда было с ним, и что-то ещё, неуловимое, своё. Поцелуй длился. Тягучий, ленивый, утренний. Никакой спешки. Никакой цели, кроме самого касания. Эндрю отстранился первым, но только чтобы перевернуться на бок и притянуть Ната к себе, лицом к лицу. Их носы почти соприкасались. Дыхание смешивалось. — Ты сегодня... — Нат запнулся, подбирая слово. — Тактильный. Эндрю приподнял бровь. В его глазах мелькнуло что-то похожее на насмешку. — Проблемы? — Нет, — Нат улыбнулся, проводя пальцами по его скуле, по линии челюсти, вниз по шее, к ключице. — Никаких проблем. Он снова поцеловал его — в уголок губ, в щеку, в висок. Эндрю позволял. Закрыл глаза, откинул голову на подушку, подставляясь под эти лёгкие, дразнящие прикосновения. Нат целовал его веки — сначала одно, потом другое, чувствуя, как под губами дрожит тонкая кожа. Целовал переносицу, кончик носа, ямочку над верхней губой. Эндрю вздыхал, но не открывал глаз. Его руки лежали на спине Ната — тяжёлые, спокойные, просто держали. Нат коснулся губами его шеи, там, где должен был биться пульс. Эндрю выдохнул, чуть запрокидывая голову, открываясь. Доверие. Чистое, безоговорочное доверие, которое Эндрю не давал никому. Которое давал только ему. Нат приник губами к его шее. Не кусал, не требовал — просто целовал, водил языком по коже, чувствуя, как под ней бьётся жизнь. Эндрю пах сном, собой, домом. Нат вдыхал этот запах и понимал, что никуда не хочет уходить. Никогда. — Нат, — голос Эндрю был низким, хриплым со сна. — Ммм? — Достаточно. Это не было «нет». Это было «на сегодня хватит». Нат знал разницу. Он отстранился, встретился с открывшимися глазами — тёмными, спокойными, чуть размягчёнными. — В порядке? — спросил он. Вместо ответа Эндрю притянул его ближе и уткнулся носом в его макушку. Вдохнул. Выдохнул. Руки обвили талию, прижимая к себе. — Лежи, — пробормотал он куда-то в волосы. Нат улыбнулся в его грудь. Закрыл глаза. Они лежали так долго. Без слов. Без движений. Просто дыхание, просто тепло, просто утро, которое можно было украсть у мира. Нат думал о том, как странно всё сложилось. Как из ненависти и страха выросло это. Как парень, который в первый день смотрел на него волком, теперь держал так, будто Нат был единственной реальной вещью в его жизни.

И, может, так оно и было.

— Эндрю, — прошептал он в тишину. — Ммм? — Ты милый. Рука на его талии сжалась — предупреждение. Нат засмеялся тихо, беззвучно. — Убью, — так же тихо ответил Эндрю, но в его голосе не было угрозы. Только усталая, тёплая привычность. — Не убьёшь, — Нат поцеловал его в ключицу, прямо в вырез футболки. — Я тебе нужен.

Эндрю промолчал. Но руки не убрал.

─── ･ ｡ﾟ☆: *.☽ .* :☆ﾟ. ───

Они вышли в гостиную вместе.

Рука Эндрю лежала на пояснице Ната — тяжелая, спокойная, собственническая. Не приказ, не контроль. Просто факт присутствия. Нат чувствовал это прикосновение через тонкую ткань футболки и думал о том, как странно устроена жизнь. Полгода назад они едва разговаривали. Месяца назад Эндрю впервые позволил ему остаться на ночь. А сейчас он шел по дому Ваймака с укусом на шее, свежим, еще розоватым по краям, и не чувствовал ничего, кроме спокойной, глубокой удовлетворенности.

В гостиной было тепло и лениво.

Элисон оккупировала свое обычное кресло — нога на ногу, в руке бокал, взгляд прикован к экрану, где какая-то парочка выясняла отношения под душещипательную музыку. Рене устроилась на диване, поджав под себя ноги, с пакетиком крови в руках — пила медленно, смакуя, и в ее стеклянных глазах плясали отблески телевизора.

Кевин и Аарон занимали центр дивана.

Аарон был закутан в одеяло так, что наружу торчали только бледные ступни и макушка светлых волос. Он напоминал гигантскую гусеницу, которая каким-то чудом заползла на диван и теперь лениво наблюдала за происходящим на экране. Каждые несколько минут, когда герои совершали очередную глупость, он пинал Кевина ногой. Дэй морщился, но молчал. В его руке был стакан с водкой — розовой, чистой, обжигающей, в перемешку с кровью. Он пил мелкими глотками, не отрывая взгляда от экрана, и одновременно поглаживал ногу Аарона — медленно, успокаивающе. Каждый раз, когда его пальцы проводили по бледной коже, блондин замирал на секунду, а потом снова пинал.

Это был их ритуал. Странный, нелепый, но такой родной.

Взрослых не было. Ни Би, ни Эбби, ни Ваймака — только Лисы.

Нат замер в дверях, как тогда, в первый раз.

Он смотрел на эту картину и снова не мог до конца поверить, что это реальность. Что эти люди — ссорящиеся до хрипоты, колкие, закрытые, травмированные — умудрились стать семьей. Что он сам каким-то чудом в эту семью вписался. Элисон первой заметила его замешательство. Она подняла бровь, скользнула взглядом по его шее, по руке Эндрю на пояснице — и усмехнулась. Ни слова. Просто усмешка, в которой читалось все: и принятие, и насмешка, и какая-то усталая нежность. Аарон повернул голову, насколько позволяло одеяло, и кивнул на кресло слева от дивана. — Садись, — буркнул он. — Не стой столбом. Нат выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает. Он шагнул в комнату, в этот странный, теплый мир, где его ждали. Эндрю отпустил его поясницу, но только затем, чтобы опуститься на пол у кресла, когда Нат в него сядет. Он не спрашивал. Не смотрел. Просто сел, прижимаясь спиной к ногам Ната, и закрыл глаза. Нат запустил пальцы в его светлые волосы. Это было так естественно, так правильно, что он почти не задумывался о жесте. Просто делал. Просто был. Рене поднялась с дивана и бесшумно скользнула на кухню. Вернулась с бутылкой виски и стаканом, полным льда. Поставила все на пол рядом с Эндрю, коротко коснулась его плеча — и вернулась на место. Эндрю не сказал спасибо. Не открыл глаз. Просто потянулся к стакану, налил виски на лед и сделал долгий, медленный глоток. Нат смотрел, как двигается его кадык, как расслабляются плечи, как он откидывает голову назад, упираясь затылком в мягкое кресло между ног Ната. — Пялишься, — одними губами сказал Эндрю, не открывая глаз. — Да, — так же тихо ответил Нат. Эндрю хмыкнул. Допил виски одним глотком, поставил стакан на пол и повернул голову, утыкаясь щекой в бедро Ната. — Отстань, — пробормотал он куда-то в ткань джинсов. Нат улыбнулся и продолжил перебирать его волосы. На экране героиня мелодрамы рыдала в голос. Аарон снова пнул Кевина. Кевин погладил его по ноге и отхлебнул водки. Элисон закатила глаза и сделала громче. Рене тихо посмеивалась в свой пакетик с кровью. Нат смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается тепло. Укус на шее приятно ныл — напоминание о том, что произошло утром. Напоминание о том, что Эндрю не избегает его, не жалеет, не винит. Что это было не принуждение, а выбор. Обоюдный. Честный. Рука Эндрю на его щиколотке сжалась — коротко, утвердительно.

Я здесь. Я с тобой. Все хорошо.

Нат выдохнул и откинулся на спинку кресла, позволяя себе просто быть. Быть здесь. Быть с ними. Быть с ним. В доме Ваймака, в окружении Лисов, под надрывную балладу и тихое позвякивание льда в пустом стакане.

Дома.

─── ･ ｡ﾟ☆: *.☽ .* :☆ﾟ. ───

Жан проснулся один.

Это не было неожиданностью — он привык просыпаться один. Привык к пустоте рядом, к холоду простыни, к тишине, которая не нарушалась чужим дыханием. Но сегодня эта пустота почему-то кольнула. Он отогнал ощущение, сел на кровати, провел рукой по лицу. Комната Джереми пахла им — солнцем, чистым хлопком, чем-то теплым и неуловимым. Жан не позволял себе задерживаться на этом запахе. Он встал, натянул первую попавшуюся футболку — кажется, снова чужую, слишком широкую в плечах — и вышел в коридор.

Запах еды вел его, как маяк.

На кухне было светло и шумно. Лайла стояла у плиты, колдуя над сковородкой, ее рыжие волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные пряди. Она что-то напевала себе под нос, двигаясь в такт музыке, которую слышала только она. Каталина сидела за столом, лениво помешивая кофе, ее темные глаза смотрели куда-то в окно, на пробуждающийся лес.

Они обе повернулись, когда Жан вошел.

— О! — Лайла расплылась в улыбке, той самой, от которой у нормальных людей поднималось настроение. У Жана от нее слегка дергался глаз. — Проснулся! Садись, я как раз доделываю. Каталина просто кивнула, пододвигая к нему тарелку. На тарелке лежало мясо. Полусырое, с кровью, нарезанное тонкими ломтями — именно так, как Жан мог есть. Как ему было нужно. Он смотрел на это мясо и чувствовал, как внутри поднимается что-то странное. Не голод. Что-то другое. — Ешь, — сказала Каталина, и в ее голосе не было просьбы. Только утверждение. — Ты слишком худой. — Я вампир, — напомнил Жан, садясь за стол. — Мы все такие. — Тем более, — фыркнула Лайла, ставя перед ним стакан с водой. — Ешь давай. Джереми нас убьет, если ты свалишься. Жан взял вилку. Мясо было идеальным — мягким, сочным, с тонкой прожилкой крови. Он отрезал кусок, отправил в рот, и на секунду прикрыл глаза. Вкус был правильным. Настоящим. Лайла села напротив, подперев щеку рукой, и уставилась на него с таким выражением, будто он был экспонатом в музее. — Что? — спросил Жан, не поднимая глаз. — Ничего. Просто смотрю, как ты ешь. Это мило. — Еда не может быть милой. — Может, — возразила Лайла. — Когда ты ешь — мило. Ты как кот, который наконец согласился взять вкусняшку.

Каталина хмыкнула в кофе.

Жан промолчал. Он знал эту тактику — доброта, забота, внимание. В Эверморе так тоже начинали. Сначала улыбки, потом требования, потом боль. Он не верил этому. Не мог позволить себе поверить.

Но есть перестать не мог. Мясо было слишком хорошим.

Через несколько минут в кухню вошел Джереми.

Он был растрепан после сна — светлые волосы торчали в разные стороны, на щеке осталась складка от подушки. В руках он держал кружку с кофе, от которого поднимался ароматный пар, и улыбался той самой улыбкой, от которой у Лайлы поднималось настроение, а у Жана — сжималось что-то в груди. — Доброе утро, — сказал Джереми, подходя к столу. Он чмокнул Лайлу в макушку, кивнул Каталине и опустился на стул рядом с Жаном. Ближе, чем нужно. Теплее, чем допустимо. Жан продолжил есть, делая вид, что не замечает. Джереми пил кофе и молчал. Это было необычно — обычно он говорил без остановки, заполняя тишину своим голосом, своим смехом, своим присутствием. Но сейчас он просто сидел рядом, грел руки о кружку и смотрел на Жана.

Жан чувствовал этот взгляд кожей.

— Ты как? — спросил Джереми тихо, когда Жан доел последний кусок.

Этот вопрос. Снова этот вопрос.

Жан замер. Вилка замерла в воздухе. Внутри поднялась знакомая волна — смесь раздражения, страха и чего-то еще, чему он не мог подобрать названия. — Нормально, — ответил он, откладывая вилку. — Точно? — Джереми наклонил голову, разглядывая его. — Ты напряжен. — Я всегда напряжен. — Сегодня больше. Жан промолчал. Он не знал, что сказать. Не знал, как объяснить, что внутри него воюют две силы — старая привычка подчиняться и новая, пугающая свобода. Что каждый раз, когда Джереми смотрит на него вот так, он не знает, чего ждать. Что это незнание хуже любой боли. Лайла и Каталина обменялись взглядами и бесшумно испарились. Лайла утащила сковородку, Каталина — свою кружку. Через секунду их уже не было на кухне, только звон воды в раковине и тихий смех Лайлы из соседней комнаты.

Жан остался наедине с Джереми.

Тишина висела между ними, густая и тяжелая. Джереми не уходил. Не отодвигался. Просто сидел, пил свой кофе и смотрел. — Merde, — выдохнул Жан по-французски, не сдержавшись. — Что? — Джереми улыбнулся уголком рта. — Ничего. Он смотрел на Джереми. На его светлые волосы, на голубые глаза, в которых не было ни капли той тьмы, к которой Жан привык. На открытое лицо, на ямочки, появляющиеся, когда он улыбался. На то, как он держал кружку — расслабленно, спокойно, будто весь мир был его другом. Жан никогда не понимал таких людей. Не понимал, как можно так жить — без страха, без постоянного ожидания удара. Без этого вечного сжатия внутри. Но сейчас, глядя на Джереми, он вдруг подумал: а может, так и надо. Мысль пришла и ушла, оставив после себя странную пустоту. Джереми допил кофе, поставил кружку на стол и повернулся к нему. — Тебе что-нибудь нужно? — спросил он, и в его голосе не было настойчивости. Только искреннее, простое желание помочь. Жан смотрел на него и думал о том, что никто никогда не спрашивал его о потребностях. В Эверморе были только приказы и наказания. Удовлетворение потребностей считалось слабостью, потаканием себе. Он отучился хотеть. Отучился нуждаться. Но сейчас, глядя в эти голубые глаза, он вдруг понял, что хочет одного. Сделать что-то самому. По своей воле. Без приказа, без страха, без расчета. Он наклонился и поцеловал Джереми в щеку. Коротко. Почти невесомо. Губы коснулись теплой кожи на секунду — и Жан отстранился, замирая в ужасе от собственного поступка. Внутри все оборвалось. Сердце — хотя у вампиров оно билось редко — забилось где-то в горле. Он ждал. Ждал удара, окрика, отвращения. Ждал, что Джереми сейчас отодвинется, посмотрит на него с тем выражением, с каким Рико смотрел на провинившихся.

Но Джереми просто замер.

Его глаза расширились на секунду, потом в них вспыхнуло что-то теплое. Он медленно, очень медленно, будто боясь спугнуть дикое животное, поднял руку и коснулся пальцами того места, куда Жан поцеловал. — Жан, — выдохнул он. Жан не мог дышать. Смотрел на него и ждал приговора. — Ты... — Джереми запнулся, сглотнул. Его щеки порозовели — Жан видел это, несмотря на бледность утра. — Это было... — Прости, — вырвалось у Жана автоматически. Старая привычка. Просить прощения за любое проявление себя. — Я не должен был. Я... — Заткнись, — сказал Джереми, и это прозвучало не грубо. Почти нежно. Он потянулся вперед и поцеловал Жана в ответ. В щеку. Туда же. Коротко и легко, как печать. — Ты можешь, — сказал он, отстраняясь и глядя прямо в глаза Жану. — Можешь делать это. Когда хочешь. Понял? Жан смотрел на него и не понимал. Совсем. В его картине мира такого не было. Чтобы на проявление воли отвечали не болью, а разрешением. Чтобы поцелуй в щеку не становился поводом для наказания, а вызывал румянец и улыбку. — Putain, — выдохнул он снова, но теперь это прозвучало иначе. Как сдача. Как признание поражения перед чем-то, чего он не мог понять. Джереми улыбнулся — широко, открыто, с этими своими дурацкими ямочками. — Завтракай давай, — сказал он, пододвигая тарелку ближе. — Остынет. Жан посмотрел на мясо. Потом на Джереми. Потом снова на мясо. И впервые за долгое время он позволил себе просто быть. Не рабом, не солдатом, не заложником. Просто Жаном, который сидит на кухне, ест мясо с кровью, а рядом с ним сидит человек с солнечной улыбкой и смотрит так, будто Жан — не монстр, не сломанная игрушка, а кто-то важный. Он взял вилку и продолжил есть. Где-то в соседней комнате Лайла тихо ржала, а Каталина шикала на нее, но Жан делал вид, что не слышит.

В конце концов, имел он право на этот маленький, украденный кусочек нормальности?