В лесу черти водятся [Перезапуск]

      Открыв глаза от назойливых лучей солнца, пробивающихся сквозь мутное окно, девушка с сонным видом и немного хмурым выражением лица, приподнялась на кровати, так же встала и, не заправив постель, отправилась к стоявшему на табурете тазику с водой...      Точного имени её никто не знал. Озабоченная чертями мать никогда не называла свою дочь как-то определённо, предпочитая только придуманные на ходу клички-одноразки. Однако чаще всего в адрес девочки летело нежное "Белая". Почему-то всегда произносимое только в людных местах (где они бывали редко) и исключительно шёпотом.     "Белая" – так её обозначили жители деревни после кончины Матушки. Кличка и вправду ей подходила, ещё больше подчёркивая её заморский, необычный для местных внешний вид: кругловатое лицо без румянца, отчего-то отражающее либо холод, либо чистое презрение и злобу, небольшие голубые глаза с синим отблеском и пышными ресницами, что делали глаза чуть больше. А самое чудное – белые, как перво-выпавший снег волосы, подстриженные под каре. Что, кстати, странно (на Руси было не принято коротко стричься), но у Белой никогда не было комплексов по этому поводу, и отращивать она их не собиралась. Ведь мама ей всегда говорила: "За короткие косы не подёргаешь, а значит, и бесы за них не утащат." Чему девушка охотно верила и придерживалась по сей день, пусть косы и не заплетала – не умела.      Телосложением она была худенькой, рёбра видны, а живот впалый, как у истощённой псины. Хотя мать никогда не ограничивала своего ребёнка в еде и голодом не морила, а даже наоборот, кормила как проклятую! Но не помогло. Зато грудь второго-третьего размера худой не выросла, хоть за что-то можно было глазу ухватиться (видимо, её и откормили). Талии нет, бёдра узкие. В общем, не подходила она под стандарты местной моды.     И от этого она была не очень привлекательной для местных. А рост под сто семьдесят семь, возможно, сделал бы её первой красавицей в деревушке. Но не дотягивала она из-за всех вышеперечисленных минусов, ещё и бледной кожи, что делали её вид очень нездоровым (стандарты красоты того времени обязывали девушек быть полноватыми и румяными, что говорили об их здоровье и плодородии). И, разумеется, характера: неприветливого и грубого. Видно она и этим пошла в мать. Та ещё упыриха из детских сказов.      Некоторые сравнивали её с Луной (из-за глаз) или Лихом (мёртвая душа, что даже после смерти служит своему господину - скелет), но большая часть деревенских склонялась к Жирдяю (тощее, бледное и высокое существо) и Упырям (подобие вампиров, только ходят в чём умерли, не брезгуют плотью и не очень умны. Могут покраснеть, если выпьют слишком много крови). В общем, за своего её тут никто и не принимал, и, возможно, непринятие это было обосновано.      Закончив с умыванием, Белая стянула с себя сорочку и заменила её белой рубахой на несколько размеров больше самой девушки и с узким горлом. Поправив жестковатую одёжку, она закатала рукава до локтей, натянула на ноги чёрные брюки и босая вышла на крыльцо избы.      На улице до сих пор господствовали лёгкие сумерки. Прохладный ветерок окатил влажное от воды лицо и мурашками прошёлся по всему телу. Набрав полную грудь колючего воздуха, белобрысая блаженно закрыла глаза, томно потягиваясь и медленно, немного прерывисто выдохнула. День только начинался.     Спустившись с крыльца на еле протоптанную тропинку, голубоглазая непроизвольно дёрнула плечами от идущего с почвы холода, что острыми когтями впился ещё и в голые пятки. И немного пройдясь, разминая вмиг окоченевшие ноги и привыкая к температуре, девица завернула за избу и зашла за шаткую дверцу сарая.       Здесь, в непосредственной дали от скопления людей и в непосредственной близости к нежити, дни её ковыляли медленно и однообразно: дом, сарай, деревня, работа, дом, сарай, деревня, работа, странные сплетни. И ничего толком не менялось, кроме сарая: тот с каждым годом становился всё трюхлявее и трухлявее, заставляя иногда на подходе к нему немного замереть и прислушаться, не скрипит ли он в преддверии своего краха и не поджидает ли когда в него заглянет единственная за эти годы гостья. И Белая этой однообразности не жаловалась, не потому что некому – потусторонних слушателей у неё полно, – а потому что не видела в этом ничего плохого. Лучше каждый день проживать как один, нежели ждать неожиданностей от себя, от людей, от мразей с той стороны...              Металлическое лезвие косы угрожающе блестело от рассеянного света, просачивающегося через широкие щели между дряхлыми досками, несмело освещая деревянную постройку. Она только проснулась, а уже пора тащиться на очередной калым, чтобы прокормить и обеспечить себя самым необходимым для нормального существования, и вновь постараться стать своей. А завтрак подождёт.     Сняв с гвоздика потрёпанную жизнью косу, Белая вышла, закрыла на вертушку дверь сарая (кого это остановит, интересно?) и пошагала в сторону деревни.     Проживала она в самом дальнем уголке деревушки, если не отдельно от неё. Мать отчего-то боялась жить с ребёнком рядом с другими людьми, поэтому и поселилась поодаль от всех, хотя казалось, сделать надо было совсем наоборот, ведь она ещё сильнее боялась, что дочь унесут черти, которые так не любят людные места. Ещё и уместила дом ближе к болоту-озеру, где так же любят веселиться черти. Эта несостыковка всегда озадачивала тогда ещё маленькую Белую (и не только, её мать не раз становилась поводом для некрасивых сплетен). Она много раз спрашивала у матери причины их места жительства, но в ответ получала только дразнящий щелбан по носу и грустное молчание, пусть иногда и говорила: "Так надо", а что надо, как надо, так же не поясняла. А с возрастом этот вопрос просто перестал её волновать, и она благополучно о нём позабыла.      Солнце неспешно поднималось из-за густого леса, заставляя продрогшую за ночь землю выпускать остатки холода на волю, от чего пятки Белой продолжали немного неметь.    Она с детства не любила обувь или другие подобные ей вещи. Лапти вечно натирали мозоли, а ткань неприятно давила на кожу. Выносила она лишь доктошки* и изредка валенки, и то только в очень холодные зимние дни. Камни, занозы и прочие прелести земляного покрытия особо не беспокоили. Сформировавшиеся за долгие годы без обувной жизни корки на пятках, казалось, не пробьют и ударом плети, чего нельзя сказать о том же холоде или жаре.     Пройдя ещё несколько метров, белобрысая увидела вдали первые избы. Сегодня ей обещали корзину свежих булок за шесть скошенных саженей ржи, так что лучше начать пораньше.     Зайдя в деревню, голубоглазая направилась к дому местного землевладельца, что имел единственное крупное поле пшена на всё местное население. Перебирая голыми пятками гладкую гальку, собранную у берегов реки Проводница, по которой иногда пытались сбежать пуганные чертями, но не достаточно разумные смельчаки. Сбежать, разумеется, никому не удавалось: бесы нагоняли всех, оттого и название с дурной славой.       – Дочка, дочка! – хрипло прокричал бородатый старик, жестом подзывая к себе девицу, проходящую мимо его облюбованной лавки. Глянув в сторону старика, Белая непроизвольно сморщилась от отвращения: вид уже запомнившегося ей мужчины вызывал отторжение, вместе с запахом перегара, чуханым лицом и бородой-веником. – Подойди. – закончил тот, от чего-то облизнув свои потрескавшиеся губы и нетерпеливо поёрзал на лавке, на которой сидел. Этого некультурного, пропившего полжизни мужика знает вся деревня. Пропьёт всё до гроша, а потом у прохожих деньги клянчит на очередную бутылку. Она не осуждала таких, как ни как, да жить средь вечного страха перед нежитью сложно, каждый справлялся как мог. Но ходил слушок, что он раньше при барыне работал, что сюда приезжала за чем-то, но это лишь слухи, которым беловласая не сильно-то верила. Знала она такие слухи, кому-то скучно стало, вот и поползли россказни, становясь тайной, покрытой мраком, которая может себя не оправдать, да и не сильно волновала кого-то, много же времени прошло. – Старый, у меня самой карманы пусты, а если б полны были – я бы тебе всё равно ничего не дала, – резко и грубо, так и не подойдя, огрызнулась белобрысая, скаля на собеседника острые зубы, после отворачиваясь и ускоряя шаг. Не хотелось ей связываться с такими. – Дочка, ну ради Господа, прошу, хоть копейку подкинь. Я хоть не верну, но помолюсь за тебя, – пытался уговорить её синюшный, повышая тон в след уходящей, в спешке пытаясь хоть немного привстать с насиженного места и догнать, возможно, последний шанс напиться этим днём. Покрепче перехватив рукоять косы, Белая сделала угрюмое лицо и чуть притормозила. – Нет Господа в этом убогом месте. Молитвы мне твои как капля в огне... – процедила с неохотой и ушла, оставив раздосадованного старика одного.    Как можно верить в Бога в их положении? В месте, где нежить ходит в истинном обличии под твоим боком, рыщет по лесу вместо всяких зайцев и соболей, имеет большую власть, чем ангелы. Черти – это плоды твоего негатива и грехов. Они могут вселяться в скот (в особенности свиней) и людей, заставляя последних выбрасывать на ветер свои деньги и жизнь.    Они должны редко показывать своё истинное лицо, так отчего же в этом месте черти скачут без маскировки и хуже того – могут напрямую взаимодействовать с людьми, ведь их должно быть не видно не слышно человеку. Белая ответов не знала.    Может, земля проклята, а может... Может. Да чёрт его знает, что может!    Она часто видела мелькающие за окном силуэты и хлюпающие хохотки нежити. Часто чувствовала на себе пристальные взгляды из леса, прожигающие спину, и, как будто саму душу. Нередко ей приходится прогонять бесов из дома, хлыстая по наглым мордам веником. Она, в общем-то, часто сталкивалась с чертями лицом к лицу ещё с детства, когда раздвигала высокие камыши, чтобы посмотреть на прилетевших уток, а видела лишь похожую на поросячью морду рожу, заслоняющую обзор. Тогда приходилось рукой отодвигать чужую голову и глазеть на птиц. Бедная мать после таких случаев могла долго не выпускать девочку на улицу, бурча под нос что-то о том, что "хотят забрать" и "наглые твари, ничего я им не должна". Чего мать должна была бесам, девушка до сих пор не знает, знает только то, что такой её тесный контакт с нежитью ненормален, пусть раньше казалось и наоборот.    Народ из деревни, пару раз услышав от неё, как она задолбалась выгонять чертей из-под одеяла, чуть в обморок не падали, а после просто старались её избегать, ухудшая и так шаткое социальное положение. Тогда и стало ясно, что для них это было незнакомо и в принципе неправильно. Для Белой же это было обыденностью, нормой. Она не могла представить себе иную жизнь, которую просто не знала. Порой ей казалось, что по происхождениюона ближе к чертям, нежели к людям, и черти к ней благосклоннее и миролюбивее чем к какому-либо другому человеку. Да только это её уже не подкупало, не после того, что они натворили...    Может, поэтому она и не верит в Бога? Черти выскребли весь Святой Дух из её дома и из неё самой?                        * * *      Поле шумно шелестело, когда ветер игриво перебирал прохладными потоками гибкие колоски. Плавно двигаясь вперёд и мерно размахивая косой, Белая привычно разрезала тонкие стебельки, спешно продвигаясь вглубь пристанища Полевика*.      Небо было ясным, облака неторопливо плыли по голубым просторам, а в окружающем поле лесу то и дело кто-то или что-то хрустело.     Девушка торопилась поскорее закончить этот заказ. Ей ещё дрова колоть и по грибы ходить (растущие от чего-то круглый год).     Вокруг икры обвилось нечто мохнатое, нагло пробираясь змеёй под штанину и заставляя девушку вздрогнуть от неожиданности. Оторвавшись от своего занятия, голубоглазая покосилась на свою ногу и нервно-облегчённо выдохнула. Как будто там могло быть что-то иное. – Если не отпустишь – я перережу твой поганый хвост, засуну в одну ноздрю, а вытащу через другую, привяжу тебя к высокой ветке и выпарю хлыстом, – выдохнув, буквально прошипела угрозу, скаля зубы и притворно замахиваясь косой, собираясь воплотить сказанное в реальность, но хвост быстро шмыгнул в густые колосья, а через пару секунд оттуда же показалась маленькая мордашка с глазками-пуговками и розовым пятачком. У Белой аж сердце дрогнуло.       Наверное, она никогда не признает, что некоторые особи этого проклятого "вида" бывают милее котят или тех же поросят. Хоть они все и одинаковые (не по размерам), белобрысой от чего-то казалось, что она могла различить их... Но не суть. Зря она на него нарычала, теперь совесть мучить будет. Он же ничего не сделал, только напугал.    Бес забавно поморщил пятачок и тихонько хрюкнул, приклонив голову на бок, как бы извиняясь за свою проделку, на что Белая только наигранно нахмурилась и возобновила прерванный покос, борясь с желанием погладить чёрную пакость, пусть и очень хотелось. Она однажды погладила беса, ничем хорошим для неё это не кончилось. Заманенный одноразовой лаской чёрт неделями докучал белобрысой, суя голову под руку в любой удобный момент, неоднократно получая за это по пятаку. Но перестал это делать после плевка святой воды в морду.    Стараясь не смотреть на милого беса, голубоглазая ускорилась. Ещё немного и будет полдень, а в это время работать нельзя*.    Чëртик так и не ушёл, до конца последнего скошенного саженя тихонько посиживая в нескольких метрах от грубой девицы, внимательно наблюдая за движениями человека. Белая, конечно, была польщена таким вниманием, но слишком напористый, по её мнению, взгляд нежити – малость напрягал.     Быстро покинув полулысую землю, девушка направилась к двору владельца единственного поля ржи на всю деревню, старательно игнорируя пристальный, не мигающий взгляд милого беса. Какой-то слишком странный чёрт ей сегодня попался.     Ступая по извилистой дорожке, девушка всё сильнее напрягалась. За ней определённо кто-то шёл. Снова. Развитое за долгие годы жизни с вечно подглядывающими за ней бесами чутьё, от чего-то приглушённо зудело. Не первый раз, конечно, но всё же не как обычно. Менее напористо, если быть точнее. Хотя о чём она переживала? Ещё ни разу черти лично на неё клыки не скалили, только игрались да хвостиком бегали, что раньше её нисколько не волновало, правда, последние годы знатно давили на нервы.   Мотнув головой, Белая состроила недовольное лицо и перешла на спортивную ходьбу. "Нечего на ерунду отвлекаться." – думала она. – Эй, хозяин! – негромко звала мужчину девушка, стоя на крыльце расписной избы и нетерпеливо тарабаня в дверь. Внутри зашевелились. Послышался топот, и дверь отворилась. На пороге стояла запыхавшаяся супруга заказчика. Поправив немного слетевший платок на голове, женщина поздоровалась, извинилась за задержку и спросила, что гостье надобно. – Хозяйка, половина скошена, урожай собирать не просили. Извольте плату, – голос прозвучал недовольно и требовательно-раздражённо, от чего жена землевладельца поджала губы и отвела взгляд, будто пытаясь спрятаться от стоящей на пороге. Но после быстро собралась, попросила малость подождать и скрылась за дверным косяком. Как же не нравились худощавой эти жесты в её сторону, они так и говорили: "Тебе здесь не рады, уходи". Но чего ещё она от людей ожидала? У них уже есть правила общения друг с другом, а Белая их не знает, даже не догадывается об их наличии. Спасибо, что хоть в пешее эторическое не послали.    Ждать и вправду пришлось недолго. Женщина протянула Белой увесистую корзинку с ещё тёплыми булками. – Благодарю за работу, да будет с тобой Бог. И... – женщина вновь замялась, затеребила подол фартука, пробежала глазами по крыльцу и чуть тише спросила: – Белая, ты же у леса проживаешь, недалеко от болота... Не видела ли ты мою дочку, Расинушку? – с надеждой в глазах поинтересовалась взволнованная за своё детище мать, терпеливо ожидая ответ.    Подняв довольный взгляд с корзины, девушка тихо вздохнула. Женщина с непередаваемым волнением смотрела на неё в ответ, к глазам подкатывали слёзы, её лицо сморщилось, пытаясь не разрыдаться на месте, при чужой.    Сколько раз ей задавали подобные вопросы и сколько раз она на них отвечала? Обычно после её ответов люди рыдали навзрыд, проклиная всех и вся, в том числе и саму Белую, будучи невменяемыми. Это, разумеется, ничуть её не задевало. "Люди глупы и слабы", – думала она, но всё же после таких моментов что-то неспокойно будоражило душу, терзало сердце и выманивало частицы почти позабытой совести на волю. Как будто это она виновата в чужих смертях... – Видела. Три дня назад какая-то девка к болоту с батоном бегала, не твоя? – приврала. Можно сказать, не договорила Белая, и поэтому голос прозвучал слишком безразлично. Такое бывало, когда она волновалась. – Не знаю... – всё же всхлипнула домохозяйка, опустив голову и немного затрясясь от внезапно хлынувших слёз, уже не зная, что думать и говорить.    Сердце тронуло ещё большее волнение, жалость к собеседнице и треклятая девушкой совесть.    Сдерживая шаг, Белая развернулась и спустилась вниз, пытаясь не слушать оглушительно-молящий рёв горестной матери, больше не увидевшей своё драгоценное чадо.    Закусив тонкую, бледную губу, голубоглазая проглотила горький ком в горле. Чужие эмоции задели не так сильно, как собственная  полуложь. Было нечто страшное в том, чтобы рассказать бедной женщине правду о дочери. Как объяснить? Как донести до человеческого разума то, что он даже не хочет слушать?    Смерть – дело непредсказуемое и скорое, её нельзя избежать или предугадать, и сама она не так страшна, если относиться к ней спокойно. Гораздо страшнее то, как ты умрёшь и каким путём. Расинушке не повезло с путём в мир иной. Белая отчётливо помнила, как полнедели назад она не могла уснуть из-за пронзительного детского крика и хрюкающего хохота, прерываемого чавканьем. Но дрожь и онемение быстро прошли (за что ей неимоверно стыдно), и на следующую ночь она вновь мирно посапывала в кровати, согреваемая кровожадными людоедами под боком.     Да, бесы по каким-то причинам часто "тропезничали" под её окном, заставляя слушать животные крики пытающихся спастись людей. А на утро, после окончания, уносили останки в лес или к границе деревни, оставляя лишь окровавленные разводы под окном.      И мало того, что они пугали и не давали спать, так ещё и наглели, грязными и пахнущими железом, лезли на чистую кровать белобрысой, получая за это веником под хвост (Чертям это ой как не нравилось, поэтому они умывались в болоте и прятались с уже спящей Белой под её одеяло, получая уже утром).    Отойдя достаточно далеко от хлюпанья слёзных рек, Белая сделала глубокий вдох и выдох. Матнула головой, будто сбрасывая с себя недавние ощущения, и направилась к себе. Некогда скорбь пускать. Кому от этого легче? Ей ещё к Считамке дрова колоть идти надо, пусть и не очень хотелось.      Отнеся корзинку домой, девушка направилась к старухе, предварительно поменяв косу на резной калун, и попутно жуя пышную булку. Можно сказать, заедала привычный стресс.      Уже у дома бабки она услышала отчётливый цокот копыт и когтей о крыши домов и сараев. Этот звук ни с чем не спутаешь. "Совсем обнаглели," –думала девица, выглядывая пакостников в указанных выше местах. Ладно в лесу и у болота шастать, так эти черти уже и по людным местам не боятся ходить. Вот она им... – Отче наш, иже еси на небесех! Да святится имя Твоё, Да приидет Царствие Твое, Да будет воля Твоя, Яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный дождь Нам днесь; И остави нам долги наша, Якоже и мы оставляем Должников нашим; И не введи нас во искушение, Но избави нас от лукавого. Ибо Твое есть Царство и сила И слава во веки. Аминь. – после последнего слова послышался скрежет, какая-то возня, а после громкий бултых с чьей-то избы и еле слышимые, неразборчивые ругательства. Раздражённо вздохнув, белобрысая пошагала дальше, уже не особо напрягаясь из-за сбежавшего беса-преследователя. В молитвы она сильно не верила, но мать парочку выучить заставила, так, на всякий случай. Правда работали они когда как. Связь с небесами, видимо, постоянно обрывалась.     Подойдя к калитке старой женщины, Белая остановилась. Мохнатый алабай грозно залаял на названную гостью, надрывая глотку и натягивая толстую цепь до предела, мучая себя. Подождав ещё немного, на лай собаки наконец-таки вышла низенькая старушка и недовольно, с нахмуренными бровями, глянула на прибывшую выполнять работу. – Ну неужели! Явилась-таки. Я уж думала, помру, пока дождусь тебя. – проворчала старая, старательно выговаривая и пропитывая желчью сквозь выпавшие зубы каждое слово,  полубоком спускаясь с высокого крыльца, придерживаясь за перила.    Эта карга всегда выбешивала голубоглазую, ведь просила много, а платить часто отказывалась, так ещё и прямо в лицо могла сказать что-то обидное о её покойной матери, называя её "распутницей", разнося слухи, что якобы мать бесов ублажала, и Белая как раз таки одна из их выродков. Многие, разумеется, верили её словам по понятным причинам, особенно те, кому голубоглазая рассказывала о "встречах с чертями". Девушку это бесило не на шутку. Как эта старуха смеет так отзываться о ней и о её матери?! Пусть у Белой и не было отца, и жили они далеко, но это ничего не значит от слова совсем! Но так думалось только ей.   Ей не раз приходило на ум просто-напросто зарубить эту каргу топором прямо во дворе, и ей не раз приходилось держать себя в руках. Чем же она тогда будет отличаться от тех же бесов? Она не они. Она – не грязная убийца, действующая по прихоти своих желаний и обид. Пусть ей и не нравилось, что имя её немногочисленной семьи порочат дурные слухи, но ведь это всё неправда, враки, да?..     Во всяком случае, Белая старалась об этом не думать. Старая наверняка делала это от скуки или вредности... – Поверь мне, Считамка, ты и без ожидания скоро помрёшь. И никто уж плакать не будет,– сдерживая насмешку огрызнулась девица на старческие возмущения, мимолётно оголяя клыки в подобии ухмылки и без разрешения открывая и входя за калитку, смачно плюнув в сторону пса, что зарычал ещё громче, скаля жёлтые зубы, выражая недовольство. Не любила она этих псин... – А ты только моей кончины и ждёшь, Чертовка. Иди давай, работай, пока я на тебя собаку не спустила! –рассвирепела Баба. Мол обиделась.     Холодно промолчав, белобрысая закинула калун на плечо, заставляя бабку отшатнуться назад (это было очень похоже на угрозу), и немного грозно задала интересующий её вопрос: – Что с оплатой? Точило с копейкой будут? – старая вдова возмущённо вздохнула, раскинула плечи и распахнула глаза. А это значило, что придётся выслушивать очередной скандал.   У этой старой бабы всегда нужно уточнять плату за услугу. Она как стара, так и нагла. Вечно пытается получить своё, не давая ничего взамен. Многие попадались на эту афёру, иногда даже отдавая свою скотину, лишь бы та не орала как резанная. –Ух ты ж дрянь окаянная, ещё и денег просишь за несчастные дрова! Да я с тебя шкуру спущу за такое ! – орала на всю улицу Считамка, активно жестикулируя конечностями.    "Ну, раз такое дело... Несчастные дрова того не стоят. "- Молча развернувшись, девица покинула уже ненавистный ей двор, специально медленно отдаляясь от не закрытой калитки. – Ах, она ещё и уходит! А ну, вернулась быстро, кому говорю!? – чуть ли не переваливаясь через забор, гоготала вдова, поднимая на уши находящиеся по близости дома. Но Белая предпочла проигнорировать старую. Возможно, не испорть ей настрой тот разговор про девочку, она бы и поругалась с вдовой. Но это успеется, не последний раз же видятся. А точило придётся просить у кузнеца.