You Are My Destiny

Прошла неделя со дня проваленной операции в порту, но логово всё ещё было пропитано едким запахом гари и спиртовых антисептиков. Время не стерло горечь поражения, оно лишь затупило острые углы боли, превратив её в фоновый шум. Большинство «пациентов», едва встав на ноги, поспешили покинуть лазарет — стерильное безмолвие медицинских стен давило сильнее, чем сами раны. Эми, несмотря на тяжелый гипс, уже перебралась в свою комнату, где Майки выстроил для неё настоящий «штаб» из подушек и гор комиксов. Ларота, упрямо преодолевая головокружение и игнорируя рекомендации Донателло, тоже предпочла восстанавливаться за закрытой дверью, подальше от сочувствующих взглядов. Лишь Венера всё еще оставалась в плену госпитальной койки. Её тело, принявшее на себя удар испепеляющей энергии, восстанавливалось мучительно долго, будто выгорая до самой сердцевины. В лаборатории стоял тот сонный, медитативный покой, который бывает только в больницах: тишину нарушал лишь мерный гул систем и писк мониторов. Талена действовала плавно, стараясь не шуметь. Она аккуратно отклеила пластырь и, прижав тампон к сгибу локтя сестры, коротким, профессиональным движением вытянула последнюю иглу капельницы. — Температура и давление в норме, водно-щелочной баланс стабилизирован, — ровным, будничным тоном отчеканила умница. Она мельком сверилась с показателями монитора и, закончив манипуляции, наконец подняла глаза на сестру. — Как ты себя чувствуешь? Старшая, полусидя на горе подушек, прикрыла глаза. Тело больше не было опутано пластиковыми трубками капельниц, а в венах затихла холодная пульсация лекарств. Она наслаждалась этой минутой свободы. — Благодаря тебе — отлично, — тихо ответила она. Голос всё еще подводил, срываясь на хрип, но взгляд серых глаз стал яснее. Девушка в фиолетовом едва заметно улыбнулась уголками губ — для неё эта фраза была высшей похвалой. Она не задавала вопросов о произошедшем в порту и не пыталась анализировать случившееся вслух, хотя внутри её ум продолжал искать логические ошибки в официальной версии событий. Сейчас она была просто любящей сестрой. Ловко смотав систему, Тали убрала использованные материалы в лоток. — Я заварю чай, — добавила она, напоследок коснувшись ладони Венеры коротким, поглаживающим жестом. — Тебе нужно восстановить силы. Полежи, я быстро. Кареглазая отошла к стерилизатору, металлический лязг инструментов на мгновение нарушил тишину лаборатории. Закончив манипуляции, она взглянула на Донателло — тот сидел неподвижно, сосредоточенно записывая что-то в блокноте. — Дон, идём, — вполголоса позвала она. — Ей нужен покой. Гений в фиолетовом встрепенулся, будто только что вышел из транса. Он бросил быстрый взгляд на Венеру, одобрительно кивнул и, собрав свои записи, поднялся из-за стола. Они вышли вместе, и тяжелая дверь помещения закрылась с глухим щелчком. Как только щелчок замка затих, сломленная изнутри куноичи осталась в полном одиночестве. Она снова уставилась в потолок, чувствуя, как под пластроном всё еще ворочается тяжелое, горячее эхо взрыва. Вина за перебитую ногу Эмоли и раны Лары жгла сильнее любого мутагена. Она медленно подняла руки перед лицом. В полумраке госпитальной зоны ладони казались чужими. Венера внимательно рассматривала каждую линию, ожидая обнаружить ожоги или пепел — следы той ядовито-белой вспышки. Но кожа была чиста. Только едва заметная дрожь в пальцах выдавала колоссальное напряжение, которое всё еще искрило в её жилах. Внутри всё сжималось от дикого, почти детского желания, чтобы всё это оказалось затянувшимся кошмаром. Ей хотелось верить, что это проклятое сияние просто почудилось, что это был блик на металле или вспышка боли в глазах. Она сжала кулаки до хруста в суставах, с силой вдавливая пальцы в ладони. В памяти, вопреки всем попыткам обмануть себя, всё равно всплывал образ танкера, который под её руками плавился, точно воск. Еле уловимый шорох у входа заставил её замереть. Мастерица вееров не шелохнулась, лишь её пальцы медленно разжались, безвольно опустившись на простыни. Лео вошел бесшумно, словно сотканный из теней лазарета. На нём не было привычного снаряжения — ни ножен за спиной, ни перекрещенных ремней, ни жёстких накладок на суставах. Лишь белоснежные тренировочные бинты, туго стягивающие его предплечья и ладони, контрастировали с насыщенным зелёным цветом его кожи. Без оружия и брони он казался уязвимее, но его присутствие мгновенно вытеснило из помещения остатки стерильного покоя, заполнив его тяжелым ощущением стальной решимости. Он остановился у самого края койки. Венера подняла на него взгляд, замечая глубокую складку между его бровей — несмываемое клеймо ответственности, которое лидер носил каждый раз, когда пытался удержать мир от распада. На её лице не было привычной маски — Талена сняла её ещё утром, чтобы обработать кожу. Без плотной голубой ткани девушка чувствовала себя обнажённой, лишённой последнего щита. — Тали говорит, тебе лучше, — произнёс он негромко, не сводя с неё внимательных синих глаз. В его голосе не было привычных лидерских интонаций, лишь странная, глухая сосредоточенность, от которой по коже пробежал холод. Вен криво и горько усмехнулась. Сарказм оставался её единственной незримой броней против бездны, что разверзлась между ними. — Пришёл отчитывать меня за то, какая я ужасная сестра? — в этом вопросе было больше измотанного вызова, чем надежды на прощение. — Ты и сама с этим справишься, — отрезал он, и его слова ударили точнее любого меча. — Почему? — её голос прозвучал низко, пропитанный искренним недоумением. — Почему прикрыл меня? Ты ведь всё видел... И знаешь, что химикаты здесь ни при чём. — Вряд ли они бы обрадовались, зная из-за кого потеряли последний мутаген, — наконец произнес он. — Правда сейчас — это граната с выдернутой чекой. — Значит, ты просто спасаешь свою драгоценную команду от лишней проблемы? — она горько усмехнулась. — Я спасаю тебя, — отрезал Леонардо, сделав шаг вперёд. Его взгляд стал жёстким, пронзительным. — Это останется между нами. Но у моего молчания есть цена. Лео подошёл вплотную, возвышаясь над ней непоколебимой стеной. В приглушённом свете лазарета его монументальная фигура казалась угрожающей. — Отныне никаких секретов от меня, — его голос понизился до едва уловимого рокота. — Каждый раз, когда ты почувствуешь, что «закипаешь» — сразу говоришь мне. Без исключений. Венера замерла, глядя в его глубокие сапфировые глаза. Это было похоже на сделку с дьяволом, но в то же время — это был единственный спасательный круг. Она снова горько усмехнулась — в этой гримасе сквозила вся её израненная гордость. — Решил держать меня на коротком поводке? Умно... — тихо бросила она, и в её взгляде на мгновение вспыхнул прежний вызов. — А что, если я не собираюсь перед тобой отчитываться? Мечник даже не моргнул, услышав вполне предсказуемый ответ. Он медленно наклонился к ней, так близко, что она могла почувствовать исходящий от него жар недавней тренировки. Его ответ был лаконичным и острым, как лезвие катаны: — Я понимаю, что я для тебя не авторитет, Венера. Но выбор прост: либо ты остаёшься честной со мной, либо мне придётся быть честным со всеми остальными. Сероглазая почувствовала, как по позвоночнику пробежал ледяной холод. Парень бил наотмашь, целясь в сокровенный страх — стать изгоем, потеряв доверие сестёр. Он предлагал не просто помощь, а соучастие в обмане, за которое придется платить независимостью. «Чёртов манипулятор...» — ядовито пронеслось в мыслях. От его «правильного» вида и этой давящей тишины внутри всё сводило судорогой. Лео наклонился слишком близко, вторгаясь в её личное пространство, и старшая почувствовала, как самообладание дает сбой. Её взгляд беспорядочно заметался по его лицу, не в силах зацепиться за что-то одно — от его невозмутимых глаз до упрямо сжатых губ. Он зажал её в угол, лишив маневра, и её буквально трясло от того, насколько точно он просчитал каждый шаг. — Я хочу, чтобы когда ты в следующий раз «взорвешься», я был рядом и знал, что делать, — уже спокойнее добавил он. — Мы — союзники. Но союз требует абсолютной правды. По рукам? Венера долго смотрела на его протянутую руку. Его ладонь, обмотанная жесткими тренировочными бинтами, замерла в воздухе, ожидая решения. Это был мост, построенный на лжи остальным, но на беспощадной искренности между ними двумя. Она тяжело, со свистом вздохнула, словно выпуская вместе с воздухом остатки своего сопротивления, и медленно вложила свою ладонь в его руку. — По рукам. Их пальцы сомкнулись в крепком, почти болезненном рукопожатии. Девушка уже собиралась отстраниться, считая разговор оконченным, но ниндзя не разжал ладонь. Он чуть подался вперед, заставляя её замереть. — И еще, — добавил он, и в его голосе прозвучал металл, не терпящий возражений. — Теперь ты тренируешься отдельно от остальных. Со мной. Каждое утро, на рассвете, пока логово еще спит. Мы научимся это контролировать, пока ты не разнесла здесь всё к чертям. Застыв, её глаза округлились от возмущения и шока, а челюсть едва заметно дрогнула. Она хотела выкрикнуть что-то дерзкое, возмутиться этой наглой приписке к договору, но Лео лишь коротко кивнул и выпустил её руку. «Ч-что?!» — оглушительно пронеслось в голове. Мысли путались, разбиваясь о его непоколебимый вид. — «Он издевается надо мной?» Её взгляд мгновенно изменился. Шок испарился, уступая место холодной ярости: глаза опасно сузились, превратившись в две острые щелочки, пронзающие шантажиста насквозь. Она уже готова была сорваться на ядовитую отповедь, но дверь за ним закрылась с тихим, окончательным щелчком. В этот момент в медблоке стало окончательно ясно: прежними они уже не будут. Тайный пакт был заключен, и цена его оказалась куда выше, чем она ожидала. На следующее утро тяжёлая тишина логова наконец дала трещину. В гостиной, прямо перед старым пузатым телевизором, Микеланджело устроил настоящий штаб реабилитации. На экране мелькали яркие кадры старых мультфильмов, а из динамиков лился бодрый саундтрек — идеальный «белый шум», вытесняющий из мыслей лязг металла и крики в порту. Черепашка с косичками полулежала на диване, утопая в горе разнокалиберных подушек, которые Майки бесцеремонно стащил со всего логова. Её загипсованная нога покоилась на мягком пуфе. Бледность всё ещё читалась на лице, но в глазах, отражавших мерцание экрана, наконец появился живой блеск. Весельчак, высунув кончик языка от усердия, сидел на полу у её ног. В его руках был целый арсенал маркеров: за последний час скучный белый гипс превратился в настоящий шедевр стрит-арта. — Почти готово... последний штрих... — пробормотал он, аккуратно выводя золотистым маркером сияющий ореол. — Вот! Теперь это не просто гипс, Эмс. Я наложил на него заклятие крутости и скорейшего заживления. С таким апгрейдом ты начнешь бегать по крышам раньше, чем Донни разрешит тебе встать с дивана! Младшая звонко рассмеялась, глядя на его перепачканные краской пальцы. — Майк, это потрясающе! Я теперь самый стильный пациент во всем Нью-Йорке. — О, это только первая часть программы реабилитации, мисс, — он хитро подмигнул и подтянул поближе поднос. — Для быстрого заживления Вам срочно нужны калории счастья. Он с гордостью продемонстрировал содержимое. В центре красовалась тарелка с дымящейся пиццей-гёдза — тем самым шедевром от господина Мураками, который сангвиник бережно раздобыл и согрел до идеального состояния. Нежное тесто скрывало внутри острую пепперони и тянущуюся моцареллу, чей аромат мгновенно заполнил гостиную. Но рядом, в небольшой коробочке, лежало то, ради чего он вчера тайком обежал три квартала в конце патруля. — А это... — мастер нунчак бережно достал десерт. Это были воздушные розовые моти с нежным кремом из лепестков сакуры и кусочками белого персика. — Когда я увидел их в той кондитерской, то сразу вспомнил о тебе. Они такие... ну, знаешь... снаружи кажутся тонкими и хрупкими, но внутри тебя ждёт сладкий сюрприз с ярким вкусом. Прямо как ты. Девчушка замерла, глядя на розовую коробочку в руках веснушчатого. На мгновение её лицо исказилось в той самой забавной, чисто анимешной гримасе: брови домиком, губы дрожат, а в огромных глазах вот-вот соберутся капли самого трогательного счастья. — Оу-у-у, Майки-и, — тихо, ангельским шёпотом произнесла она. — Это так мило, я сейчас расплачусь! Не выдержав нахлынувшего порыва, Эми, забыв про тяжесть гипса и предписания медиков, резко подалась вперёд, чтобы заключить Майки в самые крепкие объятия, на которые была способна. Но законы физики оказались сильнее энтузиазма: потеряв равновесие из-за непослушной ноги, она нелепо взмахнула руками и повалилась прямо на голубоглазого. Тот, не ожидая такой «атаки», охнул, и через секунду они оба барахтались в куче подушек на полу. Поднос чудом уцелел, оставшись на диване, но маркеры разлетелись в разные стороны. На мгновение в гостиной повисла тишина, а затем её взорвал дуэтный хохот. Хрупкая куноичи, уткнувшись лицом в крепкое плечо мутанта, смеялась до колик, чувствуя, как тяжесть последних дней окончательно испаряется. Тот, придерживая её за ногу, чтобы она не ударилась гипсом, хихикал в ответ, светясь от осознания, что его миссия по спасению настроения выполнена на все сто процентов. Рафаэль замер в тени дверного проёма, скрестив руки на груди. Внимательно наблюдая за картиной, в груди шевельнулось странное, непривычное чувство — смесь облегчения за брата, который всегда умел находить свет даже в сточных водах, и тягучей радости за Эми. Теперь смотрел на неё не просто как на союзницу, а как на непутёвую младшую сестру, за которой вечно нужен глаз да глаз. Внутри всё ещё зудело желание отвесить обоим по подзатыльнику за шум, но вид её смеющегося, наконец-то не бледного лица, заставил его кулаки расслабиться. «Идиоты...» — привычно подумал он, но на губах вопреки воле промелькнула мимолетная, едва заметная тень улыбки. Холерик тряхнул головой, прогоняя нахлынувшую сентиментальность. Стараясь сохранить невозмутимый вид, он шагнул вглубь гостиной, но не заметил стоявший на полу тяжелый кувшин с соком, который Майки притащил для Эми. Нога с размаху врезалась в стекло. Сосуд с грохотом опрокинулся, и липкая оранжевая лужа мгновенно поползла по холодному бетону. — Твою ж... — прорычал Раф, едва удержав равновесие. — Майки! Какого чёрта ты бросаешь посуду прямо под ноги?! Смех в «крепости из подушек» на секунду стих. Майки высунул голову, сияя своей самой широкой улыбкой. — Оу, Раффи! Решил эффектно ворваться на нашу вечеринку? — Заткнись! — огрызнулся бунтарь, чувствуя, как густой румянец заливает шею и скулы от неловкости. — Вечно ты разводишь свинарник! Сидите уже, я сам всё уберу, а то разнесёте эту дрянь по всему логову. Он подхватил, стоявшее в кладовой, пустое металлическое ведро. Грохот ручки о бортик прозвучал в тишине как боевой клич, заглушающий смущение. Круто развернувшись, Раф направился в сторону ванной. Гнев на самого себя и на эту нелепую ситуацию стал для него идеальной дымовой завесой. Но как только он завернул за угол и скрылся из глаз младших, его лицо снова осунулось. Впервые с той жуткой ночи, когда по своему упрямству, взяв роль лидера, он едва не потерял Майки, Рафаэля прошиб такой же парализующий страх. Только на этот раз он до тошноты испугался за ту, кто будоражила его одним своим присутствием. Осознание того, что даже его стальная выдержка и сила не спасли её от того хаоса в порту, прожигало изнутри. Гнев был лишь накипью на поверхности, а под ним чернела пустота. Шум воды в ванной был едва слышен, но пар уже начал просачиваться под дверь, застилая коридор сизой дымкой. Раф остановился перед входом, крепче сжимая ручку ведра. Он уже занёс руку, чтобы толкнуть створку, как вдруг замер. Из-за двери донеслось прерывистое, тяжёлое дыхание, а следом — сдавленное шипение, полное чистой, нефильтрованной боли. — Чёрт... как же больно... проклятье... — голос внутри сорвался на хрип. Мастер сай затаился, чувствуя, как внутри всё сжалось от недоброго предчувствия. Он хотел было ворваться и помочь, но инстинкт ниндзя заставил его помедлить секунду. И эта секунда его спасла. Дверь распахнулась с пугающим грохотом. Прежде чем темперамент успел хотя бы моргнуть, к его горлу прижалось холодное, идеально заточенное лезвие. Ларота стояла перед ним, тяжело дыша, её глаза горели лихорадочным блеском. Капли конденсата стекали по её вискам, подчеркивая каждую черточку её яростного оскала. — Ты следил за мной? Извращенец! — выплюнула она, и её рука, несмотря на дрожь во всём теле, держала нож мёртвой хваткой у его сонной артерии. Парень замер и, вскинув руки, ведро жалобно звякнуло о бетон. — Совсем мозг отшибла?! — рявкнул он, ошарашенно глядя на неё. — Кто ходит в душ с ножом? — Тот, кто живёт в канализации с шайкой мутантов! — огрызнулась бунтарка, но лезвие у его горла всё же дрогнуло. — Что ты тут забыл? — Воды, блять, набрать! — Раф мотнул головой в сторону коридора. — Майки разлил сок. Весь пол липкий. Девушка пристально смотрела ему в глаза, пытаясь найти там подвох, но увидела лишь привычное раздражение. Она медленно разжала пальцы. Нож с резким звонком коснулся кафеля. Её боевой запал испарился так же быстро, как и появился, оставив после себя лишь пугающую бледность. В следующую секунду Лара резко скорчилась, схватившись за повреждённую руку, и сквозь зубы процедила: — Набирай свою воду и вали отсюда! Пошатываясь, она сделала пару шагов назад и рухнула на низкий табурет у стены. Раф замер, глядя на её дрожащие плечи и то, как тяжело она ловит ртом воздух. Он медленно поставил пустое ведро на пол. Его взгляд упал на мокрую губку, выпавшую из её рук ещё до его появления. Вспыльчивый ниндзя поднял её, подошёл к крану и смочил в тёплой воде. — Мне не нужна твоя... а-ай! — начала было Лара, вскидывая голову, но очередная вспышка боли в плече заставила её содрогнуться и замолчать на полуслове. Раф лишь хмыкнул, коротко покачав головой. Его обычно пылающий гнев сменился чем-то тяжёлым и спокойным. Он подошёл вплотную, возвышаясь над ней всей своей мощью. — Сиди тихо, — безапелляционным тоном произнёс он. Зеленоглазая хотела выдать очередную колкость, но осеклась, почувствовала, как тёплый пористый мякиш осторожно коснулся её плеча. Вода смывала въевшуюся копоть и запекшуюся кровь — горькое напоминание о бойне в порту. Последнюю неделю она почти не размыкала глаз, прикованная к постели не столько строгим запретом гениев, сколько свинцовой тяжестью во всём теле. Каждый вдох давался с трудом, а попытка просто сесть превращалась в пытку. И только сегодня, собрав остатки железной воли, она заставила себя дойти до душа. Ей отчаянно нужно было смыть этот удушливый запах поражения и гари, который, казалось, пропитал саму её душу. Она замерла, задержав дыхание. Рафаэль двигался на удивление бережно. Огромные ладони мутанта-черепахи, привыкшие сокрушать головы врагов, сейчас были мягче шёлка. Он почти невесомо, взял её за запястье. Его мозолистые пальцы, огрубевшие от вечных тренировок с саями, сомкнулись на её руке не как кандалы, а как надёжная опора. Лара почувствовала, как по коже пробежал электрический разряд от этого контраста: его горячая кожа против её ледяного оцепенения. Раф медленно вёл по её предплечью, огибая каждый выступ, каждый изгиб натруженных мышц. Вода стекала вниз, с тихим журчанием уходя в слив. Он задерживался на каждом старом шраме, словно не просто смывал грязь, а читал историю её жизни, написанную болезненной борьбой. Когда губка коснулась нежной кожи на внутренней стороне локтя, тело Лары предательски дрогнуло. Этот трепет был сильнее её воли — она физически ощущала, как под его пальцами рассыпаются стены, которые она так долго и тщательно выстраивала. Пар от горячей воды окутывал их плотным коконом, отрезая от остального логова. Бунтарь на мгновение замер, глядя на её напряжённые, подрагивающие плечи. Он присел перед ней на корточки, оказавшись лицом к лицу. Затем он протянул руку и осторожно, но властно обхватил пальцами её подбородок. Взвинченная куноичи невольно дёрнулась, пытаясь отвернуться к стене, но Раф не отпустил, мягко вынуждая её поднять голову и подставить шею под свет тусклой лампы. — Не вертись, — негромко прорычал он, и в этом рыке слышалось непривычное, вибрирующее терпение. Снова взяв губку, он начал медленно проводить ею по линии её челюсти, спускаясь к шее. Каждое его движение было чутким, почти благоговейным. Когда тёплая вода коснулась чувствительной кожи макушки и плавно потекла по ключице, Лара почувствовала, как по лицу и плечам разливается жар. Это не был жар лихорадки — это был предательский, густой румянец, который в этом тесном пространстве было невозможно скрыть. Она замерла, боясь даже вздохнуть, чувствуя, как его пальцы продолжают уверенно удерживать её подбородок, пока он смывал последние следы копоти с её шеи. В этот момент она чувствовала себя беззащитной, как никогда в жизни, но эта беззащитность рядом с ним почему-то больше не казалась ей опасной. Закончив с её шеей, его пальцы, всё ещё влажные от тёплой воды, скользнули вниз, за край шейного выреза. Он снова окунул губку в мыльную воду, взбивая густую, белую пену, и прижал её к верхней части её пластрона. Раф двигался мучительно медленно. Он проводил влажный ком по кости, чувствуя под ней жар её тела. Лара замерла, её пальцы судорожно вцепились в края пластикового табурета. Она чувствовала, как тёплая, щекочущая пена медленно стекает вниз, очерчивая изгибы её грудного щита, прокладывая влажные дорожки по чувствительной коже там, где пластрон переходил в мягкие ткани. Воздух в ванной стал тяжёлым, липким. Лара слышала только шум воды и тяжёлое, прерывистое дыхание Рафа совсем рядом со своим ухом. Когда он, не отрывая взгляда от её лица, провёл губкой чуть ниже, заставляя пену пузыриться на её коже, по телу девушки прошла волна дрожи. Это было уже не от боли. Это был чистый, первобытный трепет, который она не могла — и уже не хотела — контролировать. Воздух в ванной стал тяжёлым, липким. Лара слышала только шум воды и тяжёлое, прерывистое дыхание парня совсем рядом со своим ухом. Он не остановился, его рука медленно скользнула вниз, к её бёдрам. Раф плавно проводил ею по внешней стороне, а затем, помедлив лишь секунду, коснулся внутренней части бедра. Роковая бестия судорожно, обрывисто вздохнула, её пальцы так сильно впились в края табурета, что костяшки побелели. Она крепко зажмурилась, чувствуя, как по телу прокатываются волны возбуждения, а колени невольно подрагивают от этого невыносимо интимного прикосновения. Темперамент неожиданно убрал губку. В тишине, нарушаемой лишь всплесками воды, он медленно провёл подушечкой большого пальца по длинному, неровному шраму, который тянулся вдоль её бедра — грубому следу от старого перелома или глубокого пореза. — Нет... — выдохнула Лара, и в её голосе прозвучал настоящий, почти детский испуг. — Не смотри. Пожалуйста... Она попыталась закрыться, спрятать ногу, вновь превращаясь в ту колючую и злую девчонку, которой была всю жизнь. Раф замер, его брови удивленно поползли вверх. — Что? — он искренне не понимал её реакции. — Почему? Она не ответила сразу. Строптивица сидела, уставившись в пол, её челюсть была плотно сжата. — Потому что это уродство, Раф! — наконец выплюнула она, так и не повернув головы. — Посмотри на меня! Я вся в этих грёбаных отметинах. С самого детства эти шрамы как клеймо, чтобы я не забывала, какая я никчёмная... — она сглотнула, и её голос стал совсем тихим, надломленным. — Как дефектная кукла на помойке. Просто бракованный кусок мяса, на котором и живого места-то нет. Я не Венера с её идеальной кожей... я просто ходячее недоразумение... Парень слушал её, и внутри него всё сжалось. Он твёрдо, но бережно положил ладонь на её колено, заставляя её замолчать и наконец посмотреть на него. — Послушай меня сюда, — негромко, но властно произнёс он. — Эти шрамы не уродуют тебя. Слышишь? Они — часть тебя. Каждая битва, в которой ты выстояла. Каждая рана, которую ты получила, пока другие прятались за твоей спиной. Он наклонился ближе, заглядывая ей прямо в глаза, заставляя её увидеть в его зрачках не жалость, а восхищение. — Я люблю их, Лара. Я люблю каждый этот чёртов шрам, потому что без них это была бы не ты. И мне глубоко насрать на чью-то там «идеальность». Пошли нахер всех, кто вбил тебе в голову про «дефектность». Ты прекрасна. Он перевёл дыхание, и его голос стал ещё глуше, наполняясь тяжёлой, почти осязаемой нежностью. — Я... я так как боялся потерять тебя. Когда ты упала... у меня земля ушла из под ног. Мне важнее всего то, что ты сейчас здесь. Что ты жива... и рядом со мной. Я люблю тебя всю. Со всеми твоими шрамами и этой твоей «неправильностью». И не смей так больше про себя говорить, поняла? Холерик замолк, продолжая настойчиво держать её за колено, и это прикосновение было прочнее любого стального троса. Ларота смотрела на него, и мир вокруг перестал существовать — остались только его изумрудные глаза и эти слова, которые она никогда не чаяла услышать. Её глаза медленно намокли, наполняясь тяжёлыми, горячими слезами. Они дрожали на ресницах, отражая тусклый свет лампы, и та даже не пыталась их смахнуть, позволяя скатываться вниз. Взгляд был прикован на его губах — влажные от осевшей на них испарины, решительно сжатые, но такие манящие. Её собственный рот невольно приоткрылся, дыхание стало частым и неглубоким. — Ты... — голос сорвался, превратившись в едва слышный шёпот. — ...такой идиот. В этой фразе было всё: и её капитуляция, и её нежность, и её прощание с образом «неудачного экземпляра». Лара медленно подалась вперёд, сокращая последние сантиметры. Она не просто поцеловала его — она приникла к его губам, словно в них была сама жизнь. Раф ответил мгновенно. Его ладонь переместилась с её колена на затылок, пальцы бережно коснулись кожи, притягивая её ещё ближе. В этот момент произошло то, чего Лара никак не ожидала: пульсирующая, изматывающая боль в обожженном плече и ноющая тяжесть в бедре вдруг начали отступать. Глухая агония, которая последнюю неделю была её единственным верным спутником, съежилась и ушла куда-то на задний план, проигрывая этому всепоглощающему жару. Ей казалось, что каждое его прикосновение — к затылку, к пластрону, к её губам — выжигает саму память о страданиях. Боль больше не имела над ней власти: она растворилась в густом паре, вытесненная его первобытной силой и сокрушительной честностью. Всю жизнь ей вбивали в голову, как истину в последней инстанции: будь тише, будь послушной, будь иной. Ей твердили, что её колючий нрав и ярость — это изъян, который отпугнёт любого, а израненное тело и душа — неподъёмный багаж, который никто не захочет нести. Но здесь, в тумане этих тесных стен, всё оказалось ложью. Нашёлся тот, кто не просто принял её шрамы, а признал их частью её силы. Тот, кто полюбил не удобную маску, а саму её суть — дикую и настоящую. Они — два огня, два бунтаря, нашедшие друг в друге спасение. Раф продолжал удерживать её, словно боялся, что если отпустит, боль вернется. Но теперь он решительно осознал, что не даст ей снова страдать. — В следующий раз вешай табличку: «Осторожно, психопатка в душе», — проворчал парень. Его голос всё ещё пытался звучать сурово, но огромные ладони уже властно и собственнически обхватили её талию, притягивая к себе в этом душном мареве пара. Лара замерла, а затем коротко, облегчённо усмехнулась. Она медленно подняла руки и обвила его шею, сплетая пальцы на затылке бунтаря и окончательно сокращая расстояние между ними. В её глазах, ещё влажных от конденсата, блеснул прежний дерзкий огонёк. — В следующий раз я возьму с собой не только нож, — беззлобно выдохнула она прямо ему в губы. — Так что лучше стучись, если не хочешь остаться без головы.