Правила приличия. История одной капитуляции

Тишина, наступившая после бури страсти, была обманчивой. Мария лежала, прижатая спиной к груди Лауры, и слушала ее ровное дыхание. Казалось, сама повелительница дремала. Но иллюзия развеялась, едва Мария попыталась пошевелиться. — Никуда, — тихий, но не допускающий возражений голос прозвучал прямо у ее уха. Руки Лауры, обвивавшие ее талию, сжались чуть сильнее. — Я не закончила. Она отпустила Марию и встала с дивана. Ее вид — растрепанные волосы, помятое, влажное от пота и их общей страсти белье — был дико эротичным. Она протянула руку. — Встань. Пойдем со мной. Мария, все еще слабая и податливая, позволила поднять себя. Лаура, не отпуская ее руки, повела ее не в спальню, а в другую комнату — кабинет, который Мария еще не видела. Он был таким же, как и вся Лаура: минималистичный, строгий, с панорамным окном и огромным письменным столом из черного дерева. Но в углу стоял невысокий деревянный сундук с инкрустацией. Лаура отпустила ее руку и открыла его. Мария замерла, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Внутри, аккуратно разложенные на черном бархате, лежали инструменты. Не орудия пыток, а изящные, почти красивые предметы: несколько кожаных плеток разной длины и толщины, гладкие полированные деревянные палки, силиконовые вибраторы причудливых форм, набор металлических зажимов с перьями на концах, кожаные наручники с мягкой подкладкой. Лаура выпрямилась, держа в руках короткую, гибкую плетку с мягким кожаным хвостом на конце. — Ты была очень послушной сегодня. Но послушание должно быть вознаграждено. А иногда… проверено на прочность. Она мягко, но настойчиво развернула Марию спиной к себе. — Обопрись о стол. Руки перед собой. Мария послушалась, чувствуя, как холодная полированная поверхность дерева касается ее горячей кожи. Она видела в темном стекле окна свое отражение — растерянное, раскрасневшееся, абсолютно обнаженное — и отражение Лауры за ее спиной, одетой лишь в растрепанное белье, с плеткой в руке. Первый удар был легким, почти ласковым, щекочущим. Кожаный хвост шлепнул по ягодицам, оставляя легкое жжение. Мария вздрогнула. — Считай, — скомандовала Лаура. Второй удар был чуть сильнее, точнее. Он пришелся чуть ниже, задевая нежную кожу между ягодиц и бедер. — Два… — выдохнула Мария. Третий. Четвертый. Пятый. Лаура била нечасто, выдерживая паузы, позволяя жжению распространиться и смешаться с нарастающим возбуждением. Это не была ярость. Это был ритуал. Каждый удар был точным, выверенным, методичным. Мария чувствовала, как ее кожа разгорается, становясь гиперчувствительной. Стоны сами вырывались из ее губ, но теперь это были стоны не только от боли, но и от наслаждения, которое начинало перевешивать. — Десять… — она уже почти не могла стоять, ее колени подкашивались. Лаура отбросила плетку. Ее руки легли на пылающие ягодицы, сжимая их, разминая нагретую кожу. — Хорошая девочка, — прошептала она, и ее пальцы скользнули в щель между ног, обнаруживая там поток влаги. — Тебе нравится это. Нравится отдавать себя под мой полный контроль. Она отвела руку и выбрала из сундука следующую игрушку — длинный, изящный вибратор из черного силикона. Она включила его, и тихое, почти неслышное жужжание наполнило комнату. — Не двигайся, — приказала Лаура. Мария замерла, затаив дыхание. Она чувствовала, как холодный наконечник игрушки скользит по ее спине, между лопаток, затем по ягодицам, оставляя за собой мурашки. Затем вибратор опустился ниже, коснулся ее бедер, внутренней стороны… и наконец уперся в ее анальное отверстие, все еще чувствительное и воспаленное после недавнего секса. Мария застонала, пытаясь сжать мышцы, но Лаура свободной рукой шлепнула ее по уже горящей коже. — Я сказала, расслабься. Откройся мне. Жужжащий наконечник, смазанный чем-то прохладным, начал входить в нее. Медленно, неумолимо, заполняя ее, вибрация отзывалась глухим, сводящим с ума гулом во всем теле. Это было иначе, чем член Лауры. Более механично, более интенсивно. И от этого — еще более унизительно и возбуждающе. Лаура вошла в нее до конца и замерла, позволяя Марии привыкнуть к ощущениям. Затем она начала двигать игрушкой — неглубоко, но с такой частотой, что мир перед глазами Марии поплыл. — Теперь твоя очередь, — голос Лауры прозвучал прямо у ее уха. Она стояла так близко, что Мария чувствовала каждую складку ее белья на своей спине. — Кончи от этого. Без помощи рук. Только от того, что у тебя в заднице. Это было невозможно. Но тело Марии, уже взведенное до предела болью, унижением и желанием, слушалось только одну хозяйку. Она зажмурилась, сосредоточившись на вибрации, которая разрывала ее изнутри, на жжении кожи, на властных руках, державших ее за бедра. Волна нарастала медленно, неумолимо, с каждой секундой становясь все нестерпимее. И она накрыла ее. Беззвучный крик застрял в горле. Ее тело затряслось в немом оргазме, такое интенсивное, что она бы упала, если бы не железная хватка Лауры. Та выключила вибратор и медленно извлекла его. Мария, обессиленная, почти без сознания, повисла на ее руках. Лаура развернула ее и прижала к себе. Ее собственное дыхание было сбившимся. Она смотрела в глаза Марии, и в ее взгляде бушевала буря — удовлетворение и какая-то дикая, невысказанная нежность. — Теперь моя очередь, — прошептала она и опустилась перед Марией на колени. Ее руки обхватили ее бедра, а рот нашел ее клитор, все еще пульсирующий от недавнего потрясения. Но это не была ласка. Это было поглощение. Жажда. Лаура ела ее с такой яростью, с такой страстью, что Мария, не успевшая опомниться от одного оргазма, уже катилась к следующему, кричала, впиваясь пальцами в ее идеальные волосы, ничего не видя и не слыша вокруг. Когда она окончательно обессилела, Лаура поднялась с колен. Ее подбородок блестел. Она взяла ее на руки — легко, как ребенка, — и понесла в спальню, оставив сундук с игрушками открытым, как обещание будущих, еще более изощренных уроков. Она уложила Марию на кровать и прилегла рядом, притянув ее к себе. Ни слова не было сказано. Только тяжелое дыхание и стук двух сердец, постепенно успокаивающихся в унисон. За стеной мирно посапывала София. А здесь, в комнате, пахло сексом, кожей и властью. И Мария, засыпая, понимала, что пересекла очередную грань. И назад дороги нет.