Правила приличия. История одной капитуляции

Тишину, густую и тягучую, как мед, нарушил тонкий, настойчивый писк. Сначала он был далеким, словно доносящимся из другого измерения, куда Мария уплыла на гребне ослепляющего, всепоглощающего оргазма. Затем писк стал громче, настойчивее, превращаясь в требовательный плач. Мария застонала, пытаясь вернуться в реальность. Ее тело было тяжелым, разбитым, каждая мышца ныла от непривычного напряжения и дикой, испепеляющей близости. Между ног и глубже, в самом сокровенном месте, пульсировала приятная, глубокая боль — напоминание о только что пережитом подчинении и дарованном наслаждении. Лаура, лежавшая рядом, уже была на ногах. Ее движения были такими же точными и выверенными, как и всегда, несмотря на только что пережитый экстаз. Она накинула свой шелковый халат. — Твоя дочь голодна, — констатировала она, и в ее голосе не было ни раздражения, ни умиления. Был простой факт. — Я… я сейчас, — пробормотала Мария, пытаясь приподняться. Все ее тело протестовало. — Лежи, — приказала Лаура. — Я принесу ее тебе. Прежде чем Мария успела что-то возразить, Лаура вышла из гостиной. Мария осталась лежать на ковре, прикрыв глаза, слушая, как ее сердце постепенно возвращается к нормальному ритму. Воздух в комнате был густым и сладким, пахло сексом, ее молоком и дорогими духами Лауры. Через мгновение Лаура вернулась. На ее руках, удивительно умело и бережно, лежала раскрасневшаяся от плача София. Девочка утихла, едва оказавшись в комнате, и смотрела большими, влажными глазами на незнакомую женщину, державшую ее. Лаура опустилась на колени рядом с Марией и без лишних слов передала ей ребенка. Их пальцы ненадолго встретились, и Мария почувствовала легкую дрожь, пробежавшую по руке Лауры. Мария прижала дочь к груди, и та сразу же устроилась, найдя сосок и начав жадно сосать. Острое, знакомое ощущение прилива молока и тихое посапывание ребенка вернули Марию к реальности, к ее материнству, которое теперь существовало в странном, новом контексте. Лаура не ушла. Она сидела рядом, поджав под себя ноги, и наблюдала. Ее взгляд, обычно такой холодный и аналитический, теперь был задумчивым, почти мягким. Она смотрела, как сосет ребенок, как молоко выступает на губах Софии, как Мария нежно гладит ее по спинке. — Это красиво, — тихо произнесла Лаура, и это была не оценка, а простое наблюдение. Мария чувствовала смущение, смешанное с новой волной желания. Быть полностью обнаженной, уязвимой, кормящей своего ребенка на глазах у этой женщины, которая только что обладала ею с такой животной страстью, было невероятно интимно и возбуждающе. Лаура протянула руку и кончиками пальцев провела по округлости груди Марии, не касаясь соска, занятого ребенком. — Ты вся светишься, — прошептала она. — Совершенство материнства и страсти в одном лице. Мария не находила слов. Она могла только смотреть в эти голубые глаза, в которых теперь отражался не только хищный блеск, но и какая-то глубинная, невысказанная нежность. София наелась и отпустила грудь, ее глазки уже слипались. Лаура, не дожидаясь просьбы, снова взяла ее на руки и, убаюкивая, негромко напевая что-то бессловесное, унесла в спальню. Мария слышала, как скрипнет кроватка, и через мгновение Лаура вернулась. Она встала над Марией, снова смотря на нее сверху вниз, восстанавливая свою власть, свою доминирующую позицию. Но теперь в этой власти была и доля ответственности, заботы. — Встань. Пойдем в душ. Ты вся в моем вкусе, — ее губы тронула легкая улыбка. Она помогла Марии подняться. Ноги последней подкашивались. Лаура, сильная и уверенная, почти понесла ее в просторную ванную комнату с дождевым душем. Она сама отрегулировала температуру воды и ввела Марию под теплые струи. Вода смывала с их тел следы страсти, молока, пота. Лаура мыла ее своими руками — медленно, тщательно, почти ритуально. Ее пальцы скользили по спине, ягодицам, бедрам, смывая остатки лубриканта и ее собственной спермы с нежных, воспаленных тканей Марии. Это было не сексуально, а скорее… очищающе. Актом заботы, который означал не меньше, чем сам секс. — Болит? — спросила Лаура, когда ее пальцы коснулись покрасневшего, чувствительного места между ягодиц. — Немного, — призналась Мария. — Пройдет. Ты приняла меня прекрасно. Я горжусь тобой. Эти слова, сказанные под шум воды, заставили Марию расправить плечи. Она чувствовала себя не использованной, а… отмеченной. Избранной. Они вытерлись огромными пушистыми полотенцами. Лаура накинула на Марию свой халат — тот самый, шелковый, пахнущий ею. — Иди, ложись. Спи. Завтра тебе понадобятся силы. — А ты? — спросила Мария, чувствуя, как ее тянет в сон. — Я посижу немного. Мне нужно поработать, — Лаура указала на планшет на туалетном столике. — Надо закончить начатое. Чтобы никто и никогда не посмел причинить вред тому, что принадлежит мне. Мария послушно легла в постель. Халат Лауры был на ней, и его запах, смешанный с ее собственным, убаюкивал. Она слышала, как в гостиной зажегся свет, как затихло клацанье по клавиатуре. Перед тем как погрузиться в сон, она увидела последний образ — силуэт Лауры у окна, строгий и непоколебимый, стоящей на страже ее сна и сна ее дочери. И впервые за долгие месяцы Мария почувствовала себя в абсолютной безопасности.