Пятая масть. Сырье

Общий зал утопал в мягком золотистом свете. Столики с закусками, барная стойка, за которой работали старшекурсники в идеальных костюмах. Музыка — тихая, фоновая, но с пульсирующим ритмом. В центре зала освободили пространство — там, судя по всему, и будут проходить «конкурсы». Новенькие входили группами. Гиберы — в дорогих костюмах, с холодными, оценивающими взглядами. Адепты — кто с вызовом, кто со страхом, кто с плохо скрываемым любопытством. Старшекурсники уже заняли лучшие места. Они сидели на диванах, пили шампанское и смотрели на входящих с выражением сытых котов, наблюдающих за мышами. — Новое мясо, — лениво протянул один из Пиков, высокий блондин с хищной улыбкой. — Интересно, кто из них сломается первым. — Ставки? — отозвалась девушка с Бубнов, сверкнув золотыми серьгами. — Я ставлю на ту, бледную, с пустыми глазами. Она уже труп. — А я на того, злого, с разбитыми костяшками, — хмыкнул парень с Треф. — Такой долго продержится. Но сломается красиво. — А вон та, с цветными волосами, — вмешалась ещё одна, — она забавная. Надеюсь, её поставят с кем-нибудь жёстким. Будет шоу. Кай вошёл в зал и сразу почувствовал эти взгляды. Холодные, оценивающие, раздевающие. В Кризисе так смотрят перед тем, как обобрать до нитки, хорошенько избив. Рядом возник Артур. — Держись с достоинством. Ты — актив Кроссов. Помни. Кай стиснул челюсть и прошёл к свободному месту. Вскоре зал наполнился. Вивьен с Мейсоном сели в углу — она вжалась в диван, он замер рядом, как статуя. Ирис с Колином заняли место в центре — она сияла, он смотрел, казалось, лишь на нее. Рекс с Джин встали у стены — он лениво потягивал шампанское, она сканировала зал настороженным взглядом. Лео с Иветт — он у окна, она рядом, с забинтованной рукой и пустыми глазами. И Алиса с Элиасом. Она ворвалась в зал, сияя, таща за собой упирающегося Гибера, и немедленно начала знакомиться со всеми подряд. — Ой, как здесь красиво! А вы кто? А вы? А это ваш Гибер? А у вас такие серьги классные! Элиас краснел и пытался её вразумить. В центр зала вышел старшекурсник — высокий, с нашивками Пиков. Он улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. — Добро пожаловать на «Вечер Без Масок», новички! — его голос разнёсся по залу. — Сегодня вы узнаете, кто вы на самом деле. Сегодня вы снимете маски. А мы — посмотрим, что под ними. Он сделал паузу, наслаждаясь тишиной. — Первый конкурс для Адептов. Правила простые — всего одно задание для всех желающих. Задание простое, но честное. — Он усмехнулся, и по залу пробежал смешок старшекурсников. — Вы должны сыграть роль. Убедительно, с душой. Тот, у кого получится лучше всех, получит приз. В зале повисла напряжённая тишина. Кай напрягся, чувствуя подвох. — Роль простая, — Пик развёл руками, изображая радушие. — Собачка. Маленькая, милая, послушная собачка. Встанете на четвереньки, подойдёте к моему другу, — он кивнул на парня с Треф, который держал в руке поводок, — и выполните пару простых команд. «Сидеть», «лежать», «голос». Кто будет самым убедительным пёсиком — тот и победил. По залу прокатилась волна смеха. Старшекурсники довольно переглядывались. Новички застыли, кто с ужасом, кто с отвращением, кто с плохо скрываемой яростью. — А приз, — продолжил Пик, наслаждаясь паузой, — приз для Гибера победившего Адепта. Личная рекомендация от меня или любого из моих коллег для начисления факультативных очков на факультет по выбору. — Он сделал паузу, давая информации улечься. — Для тех, кто не понял: это халявные очки на любой факультет, какой захотите. Ну как, есть желающие? Кай почувствовал, как внутри всё переворачивается. Он посмотрел на Артура. Тот сидел с каменным лицом, но Кай видел, как его пальцы чуть сжались на подлокотнике. Он считал. Просчитывал выгоду. — Нет, — выдохнул Кай. — Даже не думай… Артур медленно повернул голову и посмотрел на него поверх очков. Взгляд был холодным, расчётливым, абсолютно спокойным. — Нам нужны эти очки. Мне нужны. Кай стиснул челюсть так, что зубы скрипнули. Алиса рядом с Элиасом замерла, впервые за весь вечер потеряв дар речи. Она смотрела на сцену, на поводок в руках старшекурсника, и её цветные волосы, казалось, потускнели. — Очкарик, — прошептала она. — Скажи, что это шутка… Элиас поправил очки. Его лицо было непроницаемым, но Алиса, с её чутьём, чувствовала — внутри у него всё кипит. Он ненавидел эту систему. Ненавидел то, что она заставляла людей делать. Но он также видел цифры. Возможности. — Увы, не шутка, — тихо ответил он. — Это очередной тест. Для нас всех. — Ты же не пошлёшь меня туда? — Алиса смотрела на него с такой надеждой, что у Элиаса на миг перехватило дыхание. — Скажи, что не пошлёшь. Он молчал. Слишком долго. Алиса отвернулась. Иветт смотрела на сцену и чувствовала, как её начинает трясти. Не от страха — от предчувствия. Она знала этот взгляд. Лео смотрел на неё именно так — как на инструмент, который можно использовать. — Лео, — прошептала она, не оборачиваясь. — Пожалуйста… — Это логично, — его голос был ровным, спокойным, абсолютно бездушным. — Рекомендация даст нам преимущество. Ты справишься. Ты же умеешь играть роли. — Собаку?.. — Иветт развернулась к нему, и в её глазах блестели слёзы. — Лео, не надо... Это унизительно. — Подумаешь, унижение! — Лео склонил голову, изучая её реакцию с тем же холодным интересом, с каким рассматривал графики. — Твои эмоции — просто данные. Данные не должны влиять на эффективность. Иди. Делай то, что должна.  Иветт почувствовала, как внутри что-то обрывается. Она посмотрела на свою забинтованную руку, на своё красивое платье, на свою жизнь, которая снова превращалась в чужую игру. И медленно, как во сне, встала и пошла к центру зала. Джин даже не обернулась к Рексу. Она просто ждала приказа. Когда он последует — а она знала, что последует, — она выполнит. Потому что в Поясе не выживают те, кто не умеет подчиняться. Собака так собака. Лишь бы не били… Рекс лениво потягивал шампанское, наблюдая за происходящим. Он ещё не решил. Но Джин знала — решит. И не в её пользу. Колин смотрел на Ирис. Она даже не глядела в его сторону — поправляла причёску, делала вид, что её это не касается. Но Колин знал. Знал, что она ждёт. Ждёт, чтобы он сам вызвался. Чтобы не пришлось приказывать. — Я… я пойду, — выдавил он, поднимаясь. Ирис наконец посмотрела на него и улыбнулась. Той самой улыбкой, от которой у Колина внутри всё расцветало. — Умница, — сказала она. — Я в тебя верю. Мейсон поднялся первым. Вивьен даже не успела ничего сказать — он уже стоял на ногах и смотрел на неё сверху вниз своими пустыми глазами. — Мисс Фицрой, — ровно произнёс он. — Это даст нам преимущество. Я пойду. Вивьен открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Она хотела сказать: «Нет, Мейсон, ты не должен». Но вместо этого услышала свой голос: — Хорошо. Иди. Мейсон кивнул и направился к центру зала, даже не взглянув на неё. Вивьен смотрела ему вслед и чувствовала, как её тело покрывается ледяной коркой. Она только что отправила человека — нет, не человека, монстра — унижаться ради её выгоды. И он пошёл. Потому что он — её инструмент. А инструменты не имеют чувств.  «Тогда почему мне так плохо?» — подумала она. Кай смотрел, как один за другим Адепты поднимаются и идут к центру зала. Иветт, с побелевшим лицом и забинтованной рукой. Колин, дрожащий, как осиновый лист. Джин, напряжённая, готовая ко всему. Мейсон — спокойный, пустой, будто ему всё равно. — Нет, — выдохнул он, не оборачиваясь к Артуру. — Нет, нет, нет… — Кай. — Голос Артура был тихим, но в нём звенела сталь. — Посмотри на меня. Кай обернулся. Артур сидел, идеально прямой, и смотрел на него тем самым взглядом, который Кай уже ненавидел — взглядом хозяина, просчитывающего актив. — Твоя семья, — сказал Артур. — Мать. Младшие. Они ждут денег. Эти очки — гарантия того, что ты попадёшь на хороший факультет. Что контракт будет продлён. Что они будут сыты. — Я не буду собакой, — прошипел Кай. — Будешь тем, кем мне будет нужно, — Артур склонил голову. — Ты мой актив. Моя собственность. Разница только в том, будешь ли ты собакой, у которой сытая жизнь или собакой, которую усыпят за ненадобностью. Выбирай. Кай смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает такая ярость, какой он не испытывал никогда в жизни. Хотелось врезать. Разбить эти дурацкие очки. Сломать эту идеальную физиономию. Но где-то глубоко, под слоем ярости, жил холодный расчёт выживальщика. Артур был прав. Проклят, тысячу раз проклят, но прав. Кай медленно поднялся. — Я тебя ненавижу, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только Артур. — Запомни это. — Запомню, — так же тихо ответил Артур. — А ты запомни, что ненависть — не повод для глупостей. Иди. Сделай это. И мы получим наши очки. Кай пошёл к центру зала. Каждый шаг давался с трудом, будто он шёл по колено в грязи. Так он себя впрочем и чувствовал. Он видел спины других Адептов, уже стоящих в центре. Видел поводок в руках старшекурсника. Видел улыбающиеся лица Пиков, готовых к шоу. И вдруг рядом возникла Алиса. — Ты тоже? — выдохнула она, и в её голосе не было обычной жизнерадостности. — Твой тоже послал? Кай кивнул, не глядя на неё. Алиса помолчала, а потом вдруг взяла его за руку. Её пальцы были тёплыми. Кай посмотрел на неё. На её дурацкие цветные волосы, на её упрямо сжатые губы, на её глаза, в которых плескался страх, но не было желания отступать. — Дура, — выдохнул он. — Сам дурак, — отозвалась она. — Пошли уже. Сделаем это быстро. Они встали в ряд с остальными. Шестеро Адептов. Шестеро собак, готовых выполнять команды. Пик обвёл их довольным взглядом. — Ого, сколько желающих! А мы думали, придётся уговаривать. Ну что ж, начнём. Правила простые: мой друг даст команды. Кто выполнит лучше всех — тот и победил. Зрители будут оценивать. Парень с Треф вышел вперёд, поигрывая поводком. В руке у него появилось что-то похожее на лакомство. — Ко мне, — лениво бросил он. Кай стиснул зубы, опустился на четвереньки и пополз. Это был самый долгий, самый унизительный момент в его жизни. На коленях. На четвереньках. Как пёс. Рядом ползли другие. Джин — с каменным лицом, будто она уже проходила это сто раз и пройдёт ещё сто. Колин — краснея и все время ища глазами свою Гибершу. Мейсон — с абсолютно пустыми глазами, будто ему было все равно, где он находится и что происходит. Для него это было просто ещё одно действие. Без унижения, без боли, без смысла. Иветт со своей забинтованной рукой двигалась неуклюже, поджимая руку, как собаки раненную лапу, её глаза блестели от слёз.  Алиса рядом с Каем тихонько поскуливала — для убедительности. Она играла. Даже здесь, даже в этом аду, она пыталась превратить унижение в игру. Кай слышал, как старшекурсники смеются, указывая на них пальцами. Слышал, как щёлкают затворы планшетов — снимают, сохраняют, чтобы потом можно было в любой момент напомнить: «А помнишь, как ты лаял?» — Сидеть, — скомандовал парень с Треф. Они сели. Кай чувствовал, как горят колени, как дрожат мышцы, как внутри всё вопит от ярости. Он — Кай из Кризиса, тот, кто выбивал зубы каждому, кто косо смотрел в его сторону, — сидел на коленях и ждал следующей команды. «Ради семьи, — билось в голове. — Ради матери. Ради младших. Они получат деньги. Они будут сыты». Но это не помогало. Стыд жёг сильнее, чем боль в коленях. — Голос, — бросил парень и кинул лакомство в центр круга. Кай заставил себя тявкнуть. Звук вырвался из горла чужим, хриплым, будто не его голосом. Рядом Алиса залаяла звонко, с подвыванием, явно переигрывая, и кто-то из старшекурсников засмеялся. Джин издала короткий, отрывистый звук — чисто технически выполнила команду. Колин промолчал, и кто-то из Пиков пнул его ногой, заставляя выполнить команду, на что он скорее пискнул. Мейсон просто посмотрел на парня с Треф и не произнёс ни звука — но тот почему-то не стал настаивать. А потом парень с Треф — тот самый, с поводком, — медленно пошёл по кругу. Оглядывал каждого, как на ярмарке скота. И остановился напротив Кая. Кай почувствовал его взгляд раньше, чем увидел. Холодный, оценивающий, с прищуром. — А этот интересный, — лениво протянул парень. — Злой. Я люблю злых. Дрессировать приятнее. Он наклонился и, прежде чем Кай успел дёрнуться, зацепил поводок за его ошейник. Металлический карабин щёлкнул тихо, но для Кая этот звук прозвучал как выстрел. — Ты же послушный пёсик, да? — парень говорил ласково, как с любимой собакой. — Ну-ка, лежать. Кай замер. Внутри всё взорвалось. Ярость — чёрная, слепая, всепоглощающая — залила сознание. Он не слышал больше смеха, не видел других Адептов, не чувствовал боли в коленях. Только этот поводок на шее. Только это унижение. Только этот ублюдок, который смотрел на него сверху вниз. — Пошёл ты нахрен, — процедил Кай сквозь зубы, глядя прямо в глаза парню. — Ублюдок. В зале стало тихо. Парень с Треф не ожидал. На секунду в его глазах мелькнуло удивление — и тут же сменилось холодной, опасной злостью. Он размахнулся и ударил. Поводок хлестнул по лицу — острая, жгучая боль разорвала щёку. Кай дёрнулся, но не упал. Удержался на коленях, глядя на обидчика с той же ненавистью. — Ещё хочешь? — парень снова занёс руку. — Не имеете права. Голос Артура прозвучал негромко, но в наступившей тишине его услышали все. Парень с Треф замер, медленно повернул голову. Артур стоял в нескольких шагах, идеально прямой, в своём безупречном костюме. Лицо спокойное, очки на цепочке поблёскивают. Ни тени страха. — Что ты сказал, сырьё? — лениво протянул парень. — Я сказал, что вы не имеете права наносить вред чужому активу без Стигмы, — ровно повторил Артур. — Мой Адепт находится под защитой семьи Кросс. Если вы продолжите, я буду вынужден обратиться к Тузу Дриану. В зале повисла напряжённая тишина. Старшекурсники переглядывались. Парень с Треф смотрел на Артура с такой ненавистью, что, казалось, сейчас ударит и его. Но не ударил. Он медленно, очень медленно подошёл к Артуру. Встал почти вплотную. Голос его стал тихим, вязким, опасным: — Твой щенок оскорбил меня, Кросс. Ты плохо его воспитываешь. В этой школе за такое наказывают. Артур выдержал взгляд. Ни один мускул не дрогнул на его лице. — Неделя адаптации нужна для того, чтобы Гиберы и Адепты привыкали друг к другу, — сказал он так же ровно. — Я ещё не закончил воспитание. Парень усмехнулся. В усмешке не было веселья — только злорадство. — Ну так начинай, — он протянул Артуру поводок, натягивая его так, что Каю пришлось приподняться. Ремень кожи, ещё хранящий тепло от удара. — Прямо сейчас. Раз никому из нас нельзя, сделай это сам. Покажи, как Кроссы воспитывают своих псов. Артур взял поводок. Кай смотрел на это со стороны, будто в замедленной съёмке. Как длинные, холёные пальцы Артура смыкаются на ремне. Как он поправляет очки свободной рукой. Как делает шаг вперёд. В голове билась одна мысль: «Не посмеет. Не посмеет. Он же… мы же…» Но Артур подошёл. Отцепил карабин, взял поводок обеими руками, тихо щелкнул, проверяя кожу. Затем остановился в шаге от Кая. Посмотрел на него сверху вниз — и в этом взгляде не было ни злости, ни жестокости. Только холодная, страшная пустота. И что-то ещё. Что-то, что Кай не успел прочитать. — Отвернись, — тихо сказал Артур. Кай не двинулся. — Отвернись, идиот, — повторил Артур ещё тише, одними губами. Кай отвернулся. Удар обрушился на спину неожиданно — хлёсткий, жгучий, выбивающий воздух из лёгких. Кай дёрнулся, но удержался на коленях, вцепившись пальцами в пол. Второй удар пришёлся по тому же месту — боль взорвалась под кожей, разлилась огнём. — Я говорил тебе подбирать выражения, — голос Артура звучал громко, на весь зал. — Невоспитанный дикарь! Рука Артура вцепилась ему в волосы, дёрнула голову назад. Кай зашипел сквозь зубы, встречая взгляд — в глазах Гибера не было торжества. Не было злости. Только та же холодная пустота и… усталость? — Извинись, — тихо, почти беззвучно, одними губами сказал Артур. Кай понял. Не головой — нутром, тем звериным чутьём, которое спасало его в Кризисе. Это игра. Это спектакль. И если они его не доиграют, будет хуже. — Простите, — выдавил он сипло, с трудом втягивая воздух обожжёнными лёгкими. Артур отпустил его волосы. Выпрямился. Повернулся к парню с Треф и протянул ему поводок обратно. — Достаточно? Парень смотрел на него долго, изучающе. Потом усмехнулся — на этот раз почти уважительно. — Достойное поведение, Кросс, — сказал он, принимая поводок. — Для диковатого пса самое то. Я поверил. — Он повернулся к остальным и громко объявил: — Победитель в этом конкурсе — Актив Кросса! Его пёс проявил себя убедительнее всех. По залу прокатились жидкие аплодисменты и смешки. В центр вышел ведущий — тот самый Пик, который открывал вечер. Он обвёл взглядом Адептов, всё ещё стоящих на коленях, и улыбнулся широко, по-хозяйски. — Дорогие Адепты, — начал он, наслаждаясь тишиной. — Запомните этот вечер. Запомните эти позы, эти поводки, эти команды. Потому что отныне — это ваша жизнь. Если ваш Гибер говорит вам лаять — вы будете лаять. Если прикажет жрать дерьмо — вы будете его жрать. Иначе вас промоют и отправят в утиль. — Он сделал паузу, давая словам осесть в памяти. — Так что не думайте, что вы люди. Вы — активы. Вы никто. Привыкайте. Кай не дослушал. Он поднялся с колен — медленно, чувствуя, как дрожат ноги, как горит спина, как саднит щека. Не глядя ни на кого, пошёл к выходу. Каждый шаг отдавался болью, но боль была лучше, чем оставаться здесь, под этими взглядами, под этот смех. Артур двинулся следом. Они вышли в коридор. За их спинами зал гудел — вечеринка продолжалась. Новые жертвы, новые унижения, новые победители. Кай шёл быстро, почти бежал, не разбирая дороги. Артур не отставал — шёл ровно, спокойно, будто ничего не случилось. Но в какой-то момент ускорил шаг. — Доволен? — голос Кая сорвался на хрип. — Я добыл тебе эти сраные очки. Они влетели в лифт, поднялись в апартаменты. Кай рванул к окну, вцепился руками в стол, пытаясь унять дрожь. Спина горела огнём, щека саднила, колени ныли. Но хуже всего было внутри. Там, где раньше жила ярость, теперь зияла чёрная, липкая пустота. — Зачем ты это сделал? — голос Кая сорвался на хрип. Дверь лифта за Артуром тихо закрылась, он прислонился к ней спиной, скрестил руки на груди. В полумраке комнаты его лицо казалось высеченным из мрамора. — Ты знаешь зачем. — Нет. Скажи. Я хочу услышать, как ты будешь оправдываться. — Я не оправдываюсь. — Артур снял очки, устало потёр переносицу. — Если бы не я, тебя бы обвинили и засудили на Стигму. Ты оскорбил старшекурсника. При свидетелях. Они имели право требовать наказания. Если бы я не вмешался, ты бы сейчас стоял на коленях перед каждым из них по очереди. А потом носил бы коричневый браслет до конца недели. И не факт, что дожил бы до конца семестра. Таких, как ты, ломают быстро. Кай резко обернулся. В глазах полыхало. — Таких, как я? Это каких же? — Диких. — Артур смотрел прямо, не отводя взгляда. — Неприручённых. Тех, кто не понимает правил. Здесь за каждое слово платят. Ты сегодня заплатил. Это называется цена. — Цена, — Кай рассмеялся — страшно, безрадостно. — Ты называешь это ценой? Ты меня плетью отходил при всём честном народе! Чтобы эти уроды повеселились! Чтобы очкарик Кросс показал, какой он крутой хозяин! Артур выдержал этот взгляд. Не дёрнулся. — А ты думал, что тебя на бархатную подушку уложат и будут пылинки сдувать? — спросил он тихо, почти спокойно. — Ты подписал контракт, Кай. Ты знал, на что идёшь. — Я нихера не знал! — заорал Кай, срывая голос. — Мне сказали — меня купят, чтобы я защищал чью-то богатую задницу или выполнял поручения. Мне за это будут платить деньги, семья будет сыта! Мне не сказали, что я буду на коленях стоять и лаять, как последний пёс, пока какие-то выродки надо мной ржут! — А что ты думал? — Артур шагнул вперёд. В его голосе впервые зазвучало что-то похожее на эмоцию — не злость, не презрение, а что-то горькое. — Что «Синтезис» — это санаторий? Что элита будет нянчиться с такими, как ты? Ты — актив. Инструмент. Сырьё. Такова цена возможности выбраться из твоей помойки. Такова цена денег для твоей семьи. Кай замер. Семья. Мать. Младшие. Кнопка, которую Артур нажимал каждый раз без промаха. — Не смей, — прошипел он. — Не смей каждый раз напоминать мне про них! Нашёл, блядь, рычаг давления! — А ты не смей забывать, — ровно ответил Артур. — Ты здесь не просто так. Ты здесь ради них. Каждый твой шаг, каждое унижение, каждый удар — это их жизнь. Их еда. Их шанс не сдохнуть в Кризисе. Ты должен быть благодарен, что не остался там. Кай смотрел на него и чувствовал, как внутри всё сжимается. Ненависть смешивалась с чем-то другим. С уродливым, тошнотворным пониманием, что этот холодный ублюдок прав. Что выбора у него не было. И не будет. — Благодарен, — выдохнул он. — Ты говоришь мне быть благодарным. За то, что вы, ублюдки, купили меня, как скотину. За то, что я теперь лаю по команде. За то, что ты меня избил. — Он шагнул к Артуру, вплотную. — А ты знаешь, что в Кризисе сейчас люди умирают? Знаешь, что мои соседи гниют заживо от той дряни, которой вы, богатенькие, травите воздух? Что матери продают себя, чтобы накормить детей, пока вы тут в свои игры играете? Артур молчал. Смотрел на Кая в упор, и в его глазах не было, что возразить. — Ты знаешь, что там творится? — Кай почти кричал, голос срывался. — Ты вообще хоть раз видел, как люди дохнут от голода? Как дети в помойках копаются? Как старики замерзают насмерть, потому что у них нет кредита на тепло? Ты видел? — Нет, — тихо ответил Артур. — Не видел. — И не увидишь. — Кай отступил, тяжело дыша. — Вы, сытники, живёте в своих стеклянных башнях и знать не знаете, что там, за забором. А я знаю. И я там не хочу больше жить. Никогда. — Он сжал кулаки. — Но это не значит, что я буду целовать руки тем, кто меня купил. Артур молчал долгую минуту. Потом снова надел очки — жест, от которого Кая передёрнуло, потому что он вдруг увидел в нём не холодность, а желание отгородиться. Выстроить невидимую стену между ними, чтобы всего этого не слышать. — Надо обработать спину, — сказал Артур другим голосом — деловым, будто не было этого разговора. — Пойдём в медпункт. Кай расхохотался. Коротко, зло. — Ты серьёзно? Не делай вид, что тебе не все равно.  — Это необходимо. — Пошёл ты нахрен со своей необходимостью. Кай рванул в сторону шкафа. Прямо перед Артуром, не отворачиваясь, он начал срывать с себя дорогую одежду. Пиджак полетел в угол. Рубашка — следом, пуговицы жалобно звякнули об пол. Артур смотрел, как на спине Кая, на бледной коже, проступают багровые полосы — следы его ударов. Уродливые, вздувающиеся, они пересекали лопатки крест-накрест. Кай бросил на него последний взгляд — тяжёлый, чёрный, полный такой ненависти, что Артуру на миг показалось, будто его ударили. — Любуйся, хозяин, — прошипел Кай. — Твоя работа. И ушёл в душ, с силой захлопнув за собой дверь. Артур остался один. Он стоял посреди комнаты, среди разбросанной дорогой одежды, и смотрел на закрытую дверь ванной. Оттуда доносился шум воды — Кай смывал с себя этот вечер, эту боль, это унижение. Артур медленно подошёл к окну. В стекле отражался он сам — идеальный костюм, идеальная осанка, идеальная маска. Только глаза под очками были другими. Усталыми. Пустыми. Он поднял руку, коснулся стекла кончиками пальцев. «Ты потерял его, — подумал он. — Только начал выстраивать эту чёртову связь, и уже потерял». Где-то там, за горами, в далёком Кризисе, семья Кая ждала денег. Ждала, что он выживет. Ждала, что их мальчик не сломается. А здесь, в стеклянной башне, этот мальчик стоял под душем и, собирал ненависть в кулак, чтобы дать отпор. Или  нет. Артур не знал. Он вообще ничего не знал о людях. Кроме одного: иногда, чтобы спасти, нужно сделать больно. Он остался стоять у окна, глядя на своё отражение, и ждал, когда вода перестанет шуметь. *** А Иветт вернулась за их столик, не поднимая глаз. Она не победила. Конечно, не победила. Она едва доползла до края сцены, когда конкурс закончился, и теперь сидела, вцепившись в подлокотники кресла, пытаясь унять дрожь. Рука, забинтованная после утреннего инцидента, пульсировала тупой болью, но это было ничто по сравнению с тем, что творилось внутри. На неё обрушился водопад из эмоций и ощущений. Зал гудел эмоциями, расскаленный этими жуткими конкурсами. Восторг старшекурсников — пряный, пьянящий, жестокий. Страх новичков — липкий, холодный, с привкусом тошноты. Чьё-то возбуждение, чьё-то отвращение, чьё-то тупое, равнодушное любопытство. Всё это смешивалось в воздухе в ядовитый коктейль, и Иветт втягивала его каждым вздохом, каждым нервным окончанием. Она зажмурилась, пытаясь отгородиться, но ощущения проникали сквозь веки. Рядом сидел Лео. Он не мог усидеть на месте — барабанил пальцами по столу, менял позу каждые несколько секунд, то закидывал ногу на ногу, то резко выпрямлялся. Его внимание перескакивало с одного на другое: вспышка света в углу, громкий смех компании Пиков, чей-то неосторожный жест. Всё это раздражало его, задевало, будто каждый звук и каждое движение врезались в него.  Он не смотрел на Иветт. Его глаза лихорадочно сканировали зал, выхватывая лица, жесты, реакции. Данные. Ему нужны были данные. А её состояние... ну что состояние? Она сидит, живая, дышит — значит, всё в порядке. — Ты плохо выступила, — бросил он резко, даже не повернув головы. — Совсем никакого самоконтроля. Показатели стресса зашкаливали. Ты должна уметь держать себя в руках. Как ты могла не справиться?! В его голосе не было злости — было искреннее, почти детское непонимание. Почему она не может просто взять и перестать бояться? Это же так просто — включить актерство. Иветт промолчала. У неё не было сил объяснять, что её «показатели стресса» — это не её стресс. Это стресс всего зала, который давил на неё, как многотонная плита. Что каждый взгляд, каждый смешок, каждый всплеск чужого возбуждения врезается в неё, как нож. Что она тонет в этом море эмоций, а он сидит рядом и даже не замечает, потому что его собственная эмоциональная шкала — это вечный ураган, который не даёт ему видеть ничего вокруг. Но она молчала. Потому что говорить было бесполезно. В центр снова вышел ведущий — тот самый Пик с хищной улыбкой. Он поднял руку, призывая к тишине, и обвёл зал маслянистым взглядом. — А теперь, дорогие гости, — объявил он, — самое интересное. Конкурс только для девушек. Старшекурсники засвистели, заулюлюкали. Кто-то даже застучал по столу. Иветт почувствовала, как волна возбуждения — мужского, тёмного, предвкушающего — ударила ей в солнечное сплетение. Её вырвало бы прямо здесь, если бы в желудке хоть что-то было. — Правила простые, — продолжил ведущий, наслаждаясь моментом. — Наши очаровательные первокурсницы должны показать, на что они способны. Как вы умеете убеждать? Как вы умеете... соблазнять? — Он подмигнул в зал. — Каждая выбирает себе партнёра из старшекурсников. И за три минуты должна уговорить его снять с неё одну вещь. Добровольно. Без принуждения. Чем больше вещей — тем выше баллы. Победительница получит очки для своего Гибера... ну и удовольствие от процесса, скажем так. Зал взорвался смехом и одобрительными криками. Иветт показалось, что земля уходит из-под ног. Она почувствовала взгляд Лео раньше, чем он повернулся. Настойчивый, не терпящий отказов, как всегда. — Иди, — сказал он. Коротко. Без вопросов. — Лео... — выдохнула она. — Я не выдержу. — Ты справишься. — Он говорил так, будто речь шла о пробежке или сдаче анализов. — Это хорошая проверка твоих навыков. Ты же умеешь убеждать. И ты красивая, любой захочет с тебя что-то снять, — он махнул ей рукой, мол, давай иди. Лео наклонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то — не сочувствие, нет, просто... любопытство. Ему было интересно, как далеко она сможет зайти. Что покажут её «датчики» в экстремальной ситуации. Иветт поднялась. Ноги не слушались, но она заставила себя сделать шаг. Потом ещё один. Потом ещё. Она шла к сцене, чувствуя на себе десятки взглядов. Мужских. Жадных. Оценивающих. И каждый взгляд оставлял на её коже липкий, холодный след. На сцену вышли другие. Джин — с каменным лицом человека, который уже видел всё и знает, что будет ещё хуже. Алиса — с вызовом в глазах, с этой своей бесстрашной улыбкой. Ещё несколько девушек — кто-то бледный до синевы, кто-то, наоборот, с нарочитой бравадой. — Ого, какие у нас красавицы! — ведущий прошёлся вдоль шеренги, заставляя их поворачиваться. — Ну что, выбирайте себе кавалеров. Время пошло. Иветт смотрела в зал и видела не лица — эмоции. Похоть, любопытство, предвкушение, скуку. Десятки оттенков одного и того же. Ей казалось, что она тонет. Алиса выбрала первой. Подошла к парню с Треф — тому самому, что недавно вёл конкурс с собачками. Улыбнулась ему своей бесшабашной улыбкой, что-то зашептала на ухо, положила руку на плечо. Парень усмехнулся, что-то ответил. Алиса засмеялась — звонко, искренне. Но этого было мало. — А ты забавная, я поиграю с тобой, если так хочешь. Ты так смешно лаяла, когда была собачкой, встань на коленки и проси — и я подумаю, — мерзость от его условий ударила Иветт в ноздри запахом его пота. Она наблюдала за Алисой, за тем, как тает на губах её улыбка. А в следующее мгновение она упала на колени и начала дышать, выставив язык, как собачка. Если бы у неё был хвост — он бы метался из стороны в сторону. Девушка сложила руки в просящей позе. Все, кто это видел, заливались пьяным смехом. Треф тоже смеялся, наконец сняв с её плечь тонкую шаль и бросив ведущему. Первая вещь засчитана.  Джин выбрала мужчину в углу — старшекурсника с Пиков, который смотрел на всех с ленивым превосходством. Она подошла, встала напротив, не касаясь. Что-то сказала — коротко, жёстко. Пик поднял бровь, усмехнулся и покачал головой. Затем помнил её пальцем ближе, чтобы сказать что-то на ухо. Иветт не поняла, что произошло, но Джин уже шла дальше, к следующему. Иветт не могла прочесть по лицу девушки, какие же условия он ей предложил, но видимо это для неё было слишком. А Иветт стояла и не могла двинуться. В зале было слишком много всего. Слишком громко. Слишком ярко. Эмоции хлестали через край, заливая сознание, и она терялась в них, как в штормовом море. Она обернулась, ища глазами Лео. Он сидел на том же месте, смотрел на неё, и в его взгляде не было ни поддержки, ни жалости. Только нетерпеливое ожидание. «Ну? Действуй! Добудь очки!» Иветт сделала шаг. Потом ещё один. Она подошла к первому, кто попался на глаза — парню с Бубнов, который смотрел на неё с любопытством, смешанным с чем-то тёплым. Не опасным. Почти человеческим. — Привет, — сказала она, и голос дрогнул. — Я... я Иветт. Можно... можно я просто постою рядом? Парень удивился. Потом улыбнулся — не хищно, а как-то по-доброму. — Странный подход, — сказал он. — Но... ладно. Стоять рядом — это не раздеваться. Тебе так не выиграть, красавица. Иветт почувствовала, как внутри что-то разжимается. Тепло его улыбки — настоящее, не фальшивое — коснулось её, как луч света. — Спасибо, — прошептала она. Парень пожал плечами. — Я не люблю эти игры. — Он снял с неё браслет — тонкий, ничего не значащий — и отдал ведущему. — Вот, одна вещь. Засчитается? Ведущий скривился от того, как скучно это было, но кивнул и засчитал.  Иветт смотрела на этого парня и почувствовала, как к горлу подступают слёзы. Не от унижения. От благодарности. Что не заставил её делать что-то гадкое.  А за её спиной Алиса уже снимала вторую вещь — туфли, смеясь и подмигивая зрителям. Компания парней приказали ей потанцевать у них на столе, и Алиса это выполнила, светя тем, что у неё под юбкой всем желающим заглянуть.  Джин стояла перед третьим партнёром, и в очередной раз терпела поражение.  Иветт поняла, что никакой добрый рыцарь не спасёт её из этой ситуации, никакой джентльмен из обожаемых ею книг не вступиться за неё. И что в любом случае ей придется раздеваться… Она стояла посреди зала, чувствуя, как десятки взглядов скользят по её телу, липнут к коже, проникают под одежду. Иветт сжалась, пытаясь стать меньше, незаметнее, но это было невозможно — в белом платье, под золотистым светом софитов, она была как на ладони. — Эй, красавица! — раздалось справа. Иветт повернула голову. За столиком в углу сидела компания — пятеро парней, судя по нашивкам, с разных факультетов. Все подвыпившие, разморённые вседозволенностью, с блестящими глазами. Тот, что окликнул, — светловолосый, с нашивками Червей — поманил её пальцем. — Иди сюда, не бойся. Мы поможем тебе выиграть. Иветт подошла. Ноги не слушались, но она заставила себя сделать несколько шагов. Парни оглядели её с ног до головы, переглянулись, довольно ухмыляясь. — Каждый из нас снимет с тебя по вещи, — пояснил светловолосый. — Туфли, браслеты, серёжки... ну и платье, само собой. Пять вещей — чистая победа. Идёт? Иветт натянула улыбку — ту самую, выученную за годы конкурсов. Красивую, пустую, удобную для других. — Вы бы мне очень помогли этим, — выдавила она, стараясь, чтобы голос звучал благодарно. Компания грохнула смехом. Кто-то даже по столу застучал. — Слышали? — светловолосый обвёл друзей торжествующим взглядом. — Она вон рада даже будет!  Он подался вперёд, схватил Иветт за запястье и притянул к себе. От него пахло алкоголем и чем-то кисловатым, мужским. — Слушай сюда, красавица. Условия такие, — он говорил медленно, смакуя каждое слово. — Отсос для каждого моего друга — и каждый из нас даст твоему Гиберу рекомендацию. Посчитай выгоду, это нехило так очков со старта. У Иветт внутри всё оборвалось. Она смотрела в его глаза — и видела там только голод. Тёмный, животный, не знающий пощады. Рядом задвигались — кто-то уже встал, подошёл сзади, приобнял за талию. Рука скользнула по бедру, сжала. — Ну так что? — голос звучал будто издалека. — Согласна? Иветт не могла пошевелиться. Не могла сказать ни слова. Перед глазами поплыло. Красные пятна, шум в ушах, тошнота подступает к горлу. Это было знакомо. Это было уже — там, за кулисами конкурсов, когда «спонсоры» приходили «познакомиться», когда жюри задерживалось в гримерке, когда мать говорила: «Потерпи, это ради победы». Она проваливалась в это воспоминание, как в чёрную воду. Руки, лица, запахи — всё смешалось в один тошнотворный ком. — Эй, ты чего? — голос светловолосого донёсся будто сквозь вату. — Тормозишь? — Оставьте её, ребятки! Голос был громким, уверенным, с лёгкой насмешкой. Иветт не сразу поняла, что он обращён не к ней. Парни обернулись. От соседнего столика подходил молодой человек — светловолосый, с ослепительной улыбкой и ошейником на шее. Адепт. Красивый, самоуверенный, с лёгкой расслабленностью в движениях. Он подошёл к компании, даже не глядя на них — смотрел только на Иветт. — Эту девушку хочет видеть мой Гибер, — сказал он, будто сообщал погоду. — Алекс Рейвенскрофт. У него к ней разговор. Компания сникла мгновенно. Рука, сжимающая талию Иветт, исчезла. Светловолосый побледнел, отпустил её запястье. — Рейвенскрофт? — переспросил он. — Ну, если Рейвенскрофт... мы ж не знали... — Теперь знаете. — Парень взял Иветт под руку — легко, но уверенно. — Пойдем, красавица. Она позволила увести себя. Ноги почти не держали, но он вёл её твёрдо, и это было единственное, что не давало упасть. Когда они отошли достаточно далеко, он наклонился к её уху и шепнул: — Ты там чуть не рухнула замертво. Я решил, что пора вмешаться. Иветт подняла на него глаза. В них всё ещё плескался ужас, но сквозь него проступало недоверчивое облегчение. — Ты... кто? — Оскар. — Он улыбнулся — широко, открыто, совсем не так, как улыбались те парни. — Адепт Рейвенскрофта. Думаю, ты слышала про моего хозяина. Иветт кивнула. Кто в «Синтезисе» не слышал про Алекса Рейвенскрофта? — Его здесь нет, — продолжил Оскар, оглядываясь. — Шпилит кого-то в туалете, наверное. Но это и к лучшему. Я могу тебя выручить сам. Он кивнул на сцену, где ведущий уже объявлял последние минуты конкурса. — Ведущий не сказал, что ты должна соблазнять именно Гибера. Адепт тоже подойдёт? Иветт смотрела на него, не понимая. Потом до неё дошло. — Ты... хочешь мне помочь? — Ага. — Но... зачем? Что ты хочешь взамен? Оскар потрогал свой ошейник — жест, который Иветт поняла без слов. — Ничего. Просто дружеский жест. Мы же с тобой в одной лодке, — он усмехнулся. — Или в одной клетке. Как ни крути. Иветт неуверенно кивнула. Оскар осмотрел её платье — белое, воздушное, с разрезом на спине. Присвистнул. — Красивое. Жаль рвать такую красоту. Иветт открыла рот, чтобы спросить, что он имеет в виду, но не успела. Оскар зашёл сзади, ухватился за край разреза на спине и рванул. Ткань заскрипела, протестуя, и разошлась с оглушительным треском. Иветт почувствовала, как платье сползает с плеч, падает вниз, оставляя её совершенно голой — ну, почти. Трусики, туфли и больше ничего. Она закрылась руками и замерла, не в силах пошевелиться. А зал взорвался. Аплодисменты, свист, одобрительные крики — всё смешалось в один торжествующий гул. Кто-то стучал по столам, кто-то вскочил, чтобы лучше видеть. Ведущий, опешив на секунду, расплылся в довольной улыбке и заорал в микрофон: — А вот это я понимаю! Настоящее шоу! Победительница определена — Иветт, актив Ван дер Вельде! Иветт стояла посреди зала в одних трусах, прикрывая руками грудь, на каблуках, красивая, как статуя, и чувствовала на себе сотни взглядов. Они больше не были липкими — они были восхищёнными, одобрительными, но от этого не легче. Она посмотрела на Оскара. Он стоял рядом, улыбался и аплодировал вместе со всеми. В его глазах не было похоти — только удовлетворение от хорошо сделанного трюка. И тогда Иветт заплакала. Слёзы потекли по щекам, смывая макияж, оставляя мокрые дорожки. Она не пыталась их вытереть. Не пыталась улыбаться. Просто стояла и плакала, пока зал рукоплескал её позору и победе одновременно. Где-то там, за столиком, Лео смотрел на неё с неподдельным интересом. Его губы шевелились — кажется, он считал очки и прикидывал, какие бонусы они получат. А она плакала. И никто не понимал, почему.